Также необходимо пересмотреть и традиционные воззрения на соотношение грамотности и сказительства. Считается, что хороший сказочник обязательно неграмотен, что знание грамоты заставляет уже порывать со сказкой и т. п. Это все еще реминисценции прежних романтических и народнических представлений о сущности устно-поэтического творчества. Между тем, специальное исследование обнаруживает, что среди выдающихся сказочников очень многие являются грамотными. Неграмотные сказители очень часто перенимают свои сказки от грамотных. В Тунке мне пришлось встретить замечательных сказочников: брата и сестру. Оба были неграмотны, но их репертуар и искусство унаследованы ими от матери, которая была очень хорошо грамотна и происходила из духовного звания.
Очень часто утверждают, что грамотность и книжность уродуют стиль сказки. Обычно приводят, в качестве примера стиля грамотных сказителей, сказки белозерского сказочника, Ершова. Вот отрывок, цитируемый Б. и Ю. Соколовыми и А. И. Никифоровым: «Когда минул уже восьмой час, прислуга вся быстро начала справлять государю утренний чай, и в эту минуту Зеленый дал знаками прислуге, чтоб доложили государю позволение войти ему в комнату. Прислуга постаралась передать такой вопрос поскорее, так как их удивляло самих в таком вопросе. Государь, получивши от прислуги объяснение, немедля время приказал пойти ему в его чайную комнату. И вот наш Зеленый входит в комнату, и он вежливостью своих ручных знаков подал им на тарелке два румяных яблока, которые он в течение ночи приготовил в его застарелом саду. Этому вопросу государь был очень рад» и т. д.
Но этот пример очень односторонен; он типичен только для очень ограниченного числа случаев. Это, так сказать, пример еще неусвоенного, не отстоявшегося книжного влияния, пример «полукультуры», как всегда, проявившейся и здесь в уродливой форме. Но такое явление вовсе не обязательно для всех сказочников, прикоснувшихся в той или иной мере к грамоте и книге. У некоторых сказочников грамотность и чтение книг не является резко ощутимым в структуре их сказок, и знакомство такого сказочника с грамотой устанавливается только биографическим путем (пример — Аксаментов), у других же грамотность и книжное чтение заметно отражаются и в их манере, и в словарном запасе, и в системе организации речи: обилие «книжных», иностранных и специальных слов и терминов; книжные, не свойственные крестьянской речи, выражения и формы диалога и т. п.
Сказителей-сказочников, в текстах которых определенно обнаруживается эта книжная стихия и связанная с этим деформация стиля, можно назвать сказочниками-книжниками. В настоящем сборнике к ним принадлежат Антон Чирошник и Е. И. Сороковиков. Вообще же в пределах стиля таких «книжников» можно наблюдать целый ряд промежуточных форм или ступеней, от уродливой формы Ершова до органического усвоения в сказках только что названных Чирошника или Сороковикова.
Все эти факты и материалы дают полную возможность утверждать, что сказка — ни в коем случае не архаика, но крепко и прочно связана со всеми процессами жизни и современности. Поэтому необходимо поставить и особо выделить важнейший вопрос — о тех формах, в каких отразилось в сказке и ее поэтике влияние революции и тех социальных сдвигов, которые пережили разнообразные слои населения, в особенности крестьянские.
К сожалению, дать сколько-нибудь полный, исчерпывающий ответ на этот вопрос очень трудно. В нашем распоряжении еще слишком мало материалов. Некоторые исследователи полагают даже, что эта задача «пока еще преждевременна». «Чтобы на сказке отразилось это влияние основательно, нужно, чтобы новые начала жизни глубоко внедрились в массовый народный быт».[29] Это, конечно, не так, — тем более, что есть основания предполагать, что с дальнейшим укреплением этих «новых начал» сказка, вообще, утратит свое значение, и ее бытование постепенно будет сходить на нет. Поэтому нужно стремиться теперь же учесть все те изменения, которые уже в настоящее время в той или иной форме отразились на сказке. А. И. Никифоров правильно указывает, что наиболее модернизованную форму сказки мы в праве ждать из центральных частей СССР, но как раз оттуда почти совершенно нет материалов. Новые сказочные тексты в послереволюционную эпоху поступали, главным образом, из Сибири и северных районов Союза, а там эти изменения задели только отдельные части сказки, не преобразовав ее целиком.[30]
Во всяком случае среди сказочных материалов последних лет мы не имеем ни одной цельной сказки, органически связанной с революционными мотивами. Мы не имеем пока еще ни новых сюжетов, ни резкой переделки старых текстов. Правда, Ю. М. Соколов в статье «Что поет и рассказывает деревня», приводит весьма остроумный и оригинально разработанный текст сказки о красноармейце Курослепове, устроившем на том свете исполком, — но эту сказку нельзя причислять к общему типу фольклорных памятников, так как она «сделана» местным талантливым писателем-краеведом, Шергиным,[31] и у нас нет никаких сведений, что эта сказка принята и усвоена в крестьянской среде. Иногда в печати проскальзывают сведения о разного рода «новых сказках», но это очень редко удается проверить. Б. М. Соколов сообщает о существовании вологодской сказки о Ленине, однако самого текста исследователь в руках не имел.[32] В той же статье, где приведена сказка о Курослепове, сообщается о сказке, где бродячий сюжет о недалеком муже и ловком солдате, открывающем ему глаза на проделки жены и любовника, сплелся с именами бывшего царя, его жены и Распутина.[33] — но опять-таки сам текст не опубликован ни в самой статье, ни позже, хотя с тех пор уже прошло более пяти лет.
Пожалуй, наиболее интересна сказка, записанная одной из участниц студенческой саратовской экспедиции в 1926 году. Сюжет сказки — известен и широко распространен: золотая утка (см. в настоящем сборнике № 11). Но в ней старые элементы сказки тесно сплетены с элементами нового мировоззрения. Так, когда мужик встречается с барином, и последний просит показать ему чудесную птичку, мужик сейчас же отдает ее. «Тогда барину никакого отказу не было», замечает рассказчик. Во время скитания детей «помер царь у нас в Расее»... «И вот Коля говорит Ване: «Я, брат, пойду на перевыборы царя». Когда Колю, согласно сюжетному канону, выбрали царем, он «награждал крестьян землею, а господ уничтожал. И вот когда он начал крестьян дарить землею, господа стали жаловаться на царя. И вот у них стал кажный год третий процент убавляться хозяйства»... Наконец, родители присылают царю письмо: «Совсем мы отказываемся, от земли и хочем жить крестьянством (это буржуазия, отец!)». Тогда царь требует отца к себе и открывает им свое происхождение. Рассказчик — сельский школьный сторож, слышавший эту сказку в военных казармах в г. Ульяновске.[34] Этот пример, повторяем, один из наиболее интересных, но и здесь еще нет органической переработки старого сюжета; в ней еще только, как правильно заметил автор цитируемой статьи, «сквозь старые сказочные трафареты проступает новая жизнь».
Гораздо сильнее отразилась революционная современность в легенде. Соответственные материалы приведены в только что названных работах, а также в упомянутой выше статье А. И. Никифорова.[35]
Как указывает Б. М. Соколов, большая часть этих легенд вышла из слоев кулацких, «классово-враждебных пролетариату города и беднячеству деревни». «Воображение таких социальных слоев привело к возрождению легенд о конце мира. Большевик в таких легендах превратился в антихриста, красная звезда — в антихристову печать и т. д. Точно так же серию мистико-эсхатологических легенд породила эпоха голода 1920—1921 гг.[36]
Но в отдельных деталях: в зачинах, концовках, в тех или иных бытовых чертах сказки, эта, революционная современность проявляется порой довольно остро. Воронежский сказитель Трухачев изобрел такую присказку: «В восемнадцатом году начал белый войну на матушку на Москву. Ленин думать да гадать красну армию набрать, усех белых потоптать». Сибирский сказитель Тугаринов в традиционную концовку «стали жить-поживать-торговать», прибавил: «покаль советская власть не пришла». Иногда это веяние современности дает себя знать в различных оговорках, личных вставках в т. п. «Крестьяне, — замечает А. И. Никифоров, — несколько колеблются употреблять в качестве героев столь необходимых сказке царей и царевичей; а иногда вносят и черточки иронии к царям, иногда в сказке проскользнут мелочи нового быта: милиция вместо полиции, русская горькая и т. п.».[37] К сожалению, приходится еще раз повторить, все эти сведения и материалы крайне малочисленны и случайны.
Более решительно сказалась революционная стихия на общей духе, на основных настроениях сказки. Для суждений об этой стороне дела найдется, пожалуй, более материалов. Так, несомненно, сюда нужно отнести заостренность и подчеркнутость социальных мотивов, которые мы встречаем в современных записях. В нашем сборнике эту революционную стихию отражает социально-заостренная сказка С. И. Скобелина и в еще большей степени сказки Антона Чирошника, с его едкими замечаниями и инвективами по поводу монахов, великих князей в прочих особ царской фамилии, включая сюда и самих царей.
Социальный состав русских сказочников, конечно, очень разнообразен. По свидетельству И. В. Карнауховой, на севере каждая бенщина знает сказки. А. И. Никифоров во время двух своих собирательских поездок по Онеге и Пинеге в короткий срок записал около 600 текстов от 150 лиц. Ясно, что сюда входит почти все крестьянство в целом, все его слои.