Барин слез да и пошел, а кучер-то говорит: «Да, сударь, возьмите и меня: и мне охота поглядеть». — «Пойдем, кучер!» И полезли по̀ снегу два дурака. Эту былѝну пройдут, другую найдут, а еще Нужду не видят.
Вот мужичек-то был не промах, выстегнул иху тройку лошадей, сел да и полетел. Только они его и видели. И не знают, куды уехал. Вот полазали по̀ снегу два дурака, тут их постигла нужда. Оборотились этим следом, на дорожку вышли, к повозочке подошли, а лошадушек след простыл.
Думали, думали барин с кучером... Что̀ делать? Лошадей-то нет, и повозку-то бросить жалко. Говорит барин кучеру: «Впрягайся-ка, кучер, в корень, а я хотя на пристёжку». Кучер говорит: «Нет, вы, барин, посправнѐ, немножко посильнѐ; вы — в корень, я — в пристёжку». Ну, нечего делать, запрегся барии в корень. Вот и везут да везут; повезут да привстанут.
Этот же мужичек припрятал ихих лошадей, надел одёжку другу и пошел повстречу. «Что это вы, барин, повозку на себе везете? — Барин сердито говорит: «Уди. Это Нужда везет». — «Какая же это Нужда?» — «Ступай вон там в поле, на бугре!» А сам везет да везет.
До села доехал, лошадей нанял. Приехал домой на троечке, на чужих. Нужду увидал: тройку лошадей потерял.
ПРИМЕЧАНИЯ
Тексты А. Новопольцева напечатаны в сборнике: Д. Н. Садовников. Сказки и предания Самарского края. СПБ. 1872, под №№ 17, 4, 41, 67.
4. Спящая девица. Соединение двух сюжетов: об оклеветанной девушке (Анд. 883) и мертвой царевне (Анд. 709): схема первого сюжета обычно развивается следующим образом. Дядя, надзору которого поручена племянница, в отсутствии отца, пытается соблазнить ее. Потерпев неудачу, он клевещет на нее отцу, тот поручает сыну убить сестру. Брат, однако, не решается выполнить приказание отца и дает возможность сестре спастись. Она скитается в лесу, выходит замуж за царевича. Один из приближенных пытается ее соблазнить; она убегает, переодетая в мужское платье. Под видом рассказчика на пиру она разоблачает своих гонителей и клеветников.
Такой тип представлен в сборниках Онч. 80, См. 3, 233; Сок. 26. Соединение этого сюжета с сюжетом мертвой царевны также традиционно. В такой редакции сказка представлена в сборниках: Аф. 121-б и у Сок. 26, 97. В последних двух вариантах дядя обольститель — не купец, но духовиое лицо: поп-протопоп (№ 26), монах (№ 97). У Новопольцева дядя обольститель представлен как крестьянин-хлебопашец.
Оригинальность Новопольцева в этой сказке выразилась, главным образом, в сцене разоблачения, где в образе переодетой девицы он набросал некоторые свои автопортретные черты. Некоторое дублирование этого образа, еще более разработанного у того же Новопольцева — в сказке об оклеветанной жене (см. наст. сб. прилож.). В обрисовке этих образов отчетливо проявляется скоморошья традиция. Прекрасной параллелью к ним является Аф. 121 b, где в аналогичном положении является царевна, в виде поваренка: «Есть у нас на кухне новый поваренок, много по чужим землям странствовал, много всяких див видывал и такой мастер сказки сказывать, что на̀ поди. Купец по̀звал этого поваренка. «Потешь, говорит, моих гостей». Отвечает ему поваренок-царевна: «Что рассказывать вам: сказку али бывальщину». Упоминание своего имени в рассказе довольно часто практикуется сказителями. Введенный в эту сказку в качестве побочного мотив «мертвой царевны» очень распространен в виде самостоятельной редакции. В русской литературе он прекрасно известен, благодаря знаменитой сказке Пушкина.
С большим искусством и даже психологической, тонкостью, не свойственной обычно Новопольцеву, разработан мотив тоски царевича, живущего с мертвой невестой.
8. Иван-царевич и Марья-Краса, Черная коса. Соединение трех различных сюжетов: сюжет двух братьев (Анд. 303), освобождение царевны от змея (Анд. 300 А) и сюжет трудных задач, выполнимых с помощью зверей-помощников (Анд. 554). В таком сочетании эта сказка более нигде не встречается; можно предположить, что такая редакция является изобретением самого сказочника. Сознательное объединение различных сюжетов подчеркнуто и двукратным начином — присказкой. На ряду с обычным начином, открывающим сказку («в некотором было царстве» и т. д.), начальная присказка встречается и в середине рассказа, открывая собою, как бы вторую часть («тут начиналась сказка, начиналась побаска» и т. д.), при чем Новопольцев искусно вкладывает эту присказку в уста богатырю Карке. Такой прием и у самого Новопольцева встречается только один раз и абсолютно неизвестен у других сказителей.
Соединение различных сюжетов дано и в первой части: в рассказе о старшем брате и его неудачной женитьбе. Этот эпизод сказки использован, как завязка.
Основные варианты сюжета представлены текстами Аф. 92, Макаренко (см. в наст. сб. № 10 и примечание). Онч. 4, Эрл. 3 и нек. др.; частичное совпадение дает также Сок. 37. Что же касается вообще сюжета освобождения царской дочери от змея и попытки дворного дурака (так у Новопольцева; в др. вариантах — водовоз, слуга, пастух, царский чиновник, офицер и т. д.) присвоить себе этот подвиг, то варианты его многочисленны и кроме того неоднократно сочетаются с другими сюжетами. Частично он входит и в сказку И. Семенова о Синеглазке (см. в наст. сборнике № 8 и примеч.).
Очень оригинален образ Карки-богатыря, в котором сказитель соединил типы богатыря-помощника и верного слуги. В дальнейшем он как-то выпадает из сюжета и вновь появляется старший брат, — таким образом сказка искусно вновь возвращается к своему исходному моменту — сюжету о двух братьях.
Для сюжета трудных задач, выполняемых с помощью благодарных животных, см. основные варианты у Аф. 94, 95. Прекрасный вариант дает Худ. II, 62 в таком же соединении: добывание невесты. Такого же типа См. 108 и Эрл. 28, 31. Менее интересны и плохо разработаны Вят. Сб. 129 и 136.
Об эротической формуле «квас пил...» и т. д. см. в примеч. к № 8.
6. Барин и мужик (Анд. 1529 II). Аналогичный вариант представлен в сборнике Иваницкого «Материалы по этнографии Вологодской губ.» № 45. В этой сказке жертвой хитрого мужика является уже не барин, а поп.
7. Про нужду (Анд. 1528 I). В имеющихся сборниках не находим соответственных сходных текстов, но, несомненно, они существуют. Имеется лубок «Сказка о том, как нужда скачет, нужда плачет, нужда песенки поет» (изд. 1859 г.). Из частичных совпадений можно указать сюжет «шутки дома оставил: мошеник просит у барина лошадь съездить домой за шутками и не возвращается» (Анд. 1528).
СКАЗКИ И. СЕМЕНОВА
ИЛЬЯ СЕМЕНОВ
СКАЗКИ белозерского крестьянина Ильи Семенова, в частности, сказка о Синеглазке, пользуются в исследовательской литературе наибольшей известностью и популярностью. С. Савченко считал его лучшим из известных до той поры (1914) сказочников. Б. Соколов называет Семенова «типичным представителем рассказчика волшебных, чудесных сказок, мастером сказочной стилевой обрядности».
Действительно, если даже считать, что отзыв Савченко несколько преувеличен — особенно таким он представляется теперь, когда наши сведения о сказителях-сказочниках значительно расширились — то все же его нужно признать одним из самых характерных и ярких представителей эпического или классического стиля сказки; сказка же о Синеглазке является в полной мере классической в русском сказочном репертуаре. Трудно найти вторую такую Сказку, где с такой полнотой и богатством, с таким блеском была бы представлена сказочная обрядность. Сказка о Синеглазке как будто вся соткана из разнообразных сказочных и эпических формул.
Собирателями, правда, ие установлено, знает ли Семенов былины, но влияние былинного стиля на сказку о Синеглазке несомненно: такова формула: «большой хоронится за среднего, средний за мѐньшего...», таково описание седлания коня («седлает коня неезжалого, уздает узду неузданную, берет он плетку нехлестанную» и т. д.), описание богатырской поездки, раскинутой палатки и мн. др. Влияние былинного стиля сказывается и на внутреннем характере сказочных формул, в большей части, ритмичных, особенно же на характере эпитетов, которыми пересыпана сказка («вот они тут в чистом поле, в широком раздолье, на зеленых лугах, на шелковых травах раскинули шатер белополотняный» или «от шатра до царского дворца — мост малиновый, маковки точеные, перила золоченые....»). Наконец, в связи с этим стоит и общий ритмический строй сказки. Как и Новопольцев, Семенов широко пользуется рифмовкой. Но она имеет у него совершенно другой характер и иное значение. У Новопольцева рифмовка придает сказке балагурно-потешный характер, здесь же она является средством ритмизации, создавая особый несколько торжественный, приподнятый склад. Этот тон сказки создается сразу знаменитой присказкой о коте-баюне и усугубляется (отмеченным уже) обилием былинных эпитетов и аллитераций. Богато вкрапленные в текст пословицы и поговорки как бы закрепляют эту эпическую струю в сказке.
К сожалению, репертуар Семенова так же, как и Чупрова, не исчерпан вполне собирателями, поэтому трудно установить и его художественный метод в целом. В прочих его текстах нет уже того ритмического склада и такого сплошного потока эпических образов и формул. Но отдельные моменты все же встречаются. В сказке о богатом купце былинное влияние коснулось даже сюжетной схемы (эпизод с Идолищем); в одной из сказок очень искусна концовка («Я на этой публике был и пиво пил. Пиво текло, а в рот мне не попадало. Дали мне ковшик, так я изломал его, дали мне ложку, я выкинул за окошко, а кто легок на ножку, тот беги по ложку»); встречаются пословицы (напр., ряд пословиц в приведенной здесь сказке о богатом купце); в сказке «о служилом солдате» встречаются и следы рифмовки, правда, несколько уже иного типа: «Служил солдат двадцать пять лет и выслужил двадцать пять реп, ни единой красной нет» — возможно, впрочем, что это особый тип солдатской присказки; в той же сказке былинная формула дарения места («одно место возле меня, другое — против меня, а третье, где пожелаешь»). Все это дает возможность утверждать, что сказка о Синеглазке — не случайное явление в его творчестве.