женчугом, золотом.
Вот опеть прилетах кашшей, взглянул: — «Ето ишо чо такое?» — «Ну, да што же, душенька, рази хорошо твоей смерти по дворам таскаться». — А он смеется: «Дура ты, дура, выведи его вон». — Потом она заплакала. «Сечас, как ты меня не любишь, добром правду не скажешь, я себя смерти предам. Я тебе всей душой, а ты не любишь меня, да правды не говоришь». — Ну, развылась, — кашшей и стал правду сказывать: — «Ну, дура и дура! Да вот где моя смерть: моя смерть за трем земля́м, на дикой степе́, никто туды не ходит, никто туды не ездит, за морем. За этим морем стоит будка, в етой будке яшшик прикованный, в етим яшшике коробка, в етой коробке утка, в етой утке яичко, в етом яичке — моя смерть. Ковда ето яичко изломатся, товда моя смерть будет». — Она взяла, все ето списала на гумажку и послала сыну с горнишной. Сын получил эту записку, весьма рад сделался.
Ну, со старушкой попрошшался — оставил ей капиталу и говорит: «Ты, баушка, никому не говори и не вына́сивай, может еще и повидаемся, а я пойду страмствовать». Долго ли коротко шел он, до такого места дошел, што ни купить ни нанять ничо нельзя, и идет голодной. Какой-то пле́сненый сухарёк был ишо у его. — «Дай-ка», думат, «помочу в море да съем». Только на берег пришел, помочил, подбегат рыба и вырвала у его етот кусочек. — «Што же ты у меня, у прохожего, оста́льной кусочек взяла?» — Ну, он плечом пожал и пошел.
День был ясной, жаркой. Вышла самая большая рыба сушиться на солнце. Лежит, как большая гора. Вот он себе и думат: «отпушшу я свою трость, отлетит от неё какой-набить обломок, и съем я ету рыбу». Рыба отвечат ему: «Не умышляй, прохожий, ты моим куском вечно сыт не будешь, а мне будет вечно больно, а лутче я тебе гожуся». — Пошел, не стал шевелеть рыбу. Переносит на себе (голод).
Бежит собака — у ей три шшенёнка, а он до того голодный, што хотел палкой одного шшенёнка убить. Собака отвечат ему: «Вечно моим шшенёнком не наешься, а я вечно буду на тебя жалобу творить. А я тебе еще гожусь».
Ну, и пошел он далее, опеть путем дорогою, и доходит до того самого моря, где будка стоит. А у моря ни перевозу ни олдьи — ничо нету. Сял, повесил голову и сидит. Вот видит: море колыбатся, ета самая рыба, у которой он шпат хотел отрубить, зволновалась, и прет ему будку на себе. — «Ну, што доволен ты моей за́слуге?». — «Спасибо», говорит. Заходит он в будку, ломат етот яшшик, разломал яшшик — а в будке дверь не запер — утка из шкатулки и улетела на степь. — «Вот грех какой!» И сял, тошнее того голову повесил. «В руках была, да не мог взять». — Не откуль ета собака, у которой он шшененка пожалел, ташшит ему утку, на полету́ задавила. — «Ну, видишь, прохожий человек, и я тебе пригодилась». — Собаке поклонился до поясу. Сял, утку распороть; утку-то распорол, яйцо и укатилось назать в море. — «Што же ето я за дурак, што я за неучь такая!» — Вдруг видит, море зволновалось, и ета, котора сухарь выдернула, рыба — ташшит ему яйцо. Положил яйцо на место и пошел обратно.
Ну, а кашшею дома плохо стает. Смерть тронулась его. Ну, скоре сказать, доходит он опять до етой старушки, у которой был первый раз — «Ну, што, баушка, у вас новенькое?». — «Вот и новенькое, кашшей в постели лежит, ничем уже недвижимый лежит». Переночевал он у старушки. Завтре идет прямо во дворец к кашшею — смело́ уже идет. Кашшей его из милости просит: «Ондай ты мне ето яйцо, ставай на моим занятии, а я уйду отсель». — Он тому не внимат, взял ето яйцо, хлопнул — и кашшей здох. Вот он кашшея сожог, пепел перевеял, просеял, и отправил на пух-прах. Народ-то весь облегчился. Пошел звон, пение, радость. А сам пошел отца отрывать. Отца отрыл, етим яйцом намазал — и отец у его ожил. Ну, и вот стали жить, поживать, да добра наживать. И дядя на етот пир пришел, у которого он жил.
18. КОЛДУН И ЕГО УЧЕНИК
Жил-был старик со старухой. И крайне бедно́ они жили. У их восьми ли девяти лет мальчик был, ну и до крайности дожили, што ни поись ни чего. Шабаш! — «Давай, мальчишку хошь, старуха, ондадим в услужение, хошь из-за одёжи да по крайности сыт будет». И решился утре в город вести его. Старуха утром стала, оделась, печку затопила, и оболакат мальчишку. — «Што мы тут будем его голого, босого морить?!»
Вот идет старик с мальчишкой, до городу́ ешо ни дошли, попадатся имя́ мужичок на пустоплесьи. Одетый хорошо. — «Здрастуй, дедушка!» — «Здрастуй, дядя!» — «Куды же вы пошли?» — «Ну да што, вишь, нужда, дядя, пошел мальчишку куды-набить ондать, сил моих нету». — «А сколько бы, дедушка, за его взял в год?» — Мужик спрашивает. — «Да што же я, восподин, буду просить за его: он нигде не живал, ничо не видал, да што вот — голой да босой! Хошь бы обули, одели». — «Ну так сколько же возьмёшь за его? Я хочу его взять у тебя». — «Я так, восподин, буду с вами рядиться: милось есть, пожалуста, сколько-набить дай, да одень его, да обуй!»
Мужик вынимат сто рублей из кармана, подает старику. — «Он вам, восподин, не заро́бит, мальчишка ети деньги». — «Ну, дают — бери. Кажется, дело не твое!» — Старик взял деньги, распростились и пошол. Только пошол, старик спохватился. — «А чо жо я, какой глупый. Не спросил, как у его фамилия, имя, где живет. Кому я его ондал? Воротюсь, спросю мужика».
Воротился старик и кричит на весь упор: «Постой, постой, дядюшка!» — Мужик остановился с парнишкой. Парнишку звали Митя. — «Што старик, тебе надо?» — «Да вот, извините, не спросил, как ваше имя и фамилия и, где живете́, не знаю». — «Быдь покоен, старик, нашто тебе мое имя и фамилия, будет твой Митюшка здоров. А как срок придет, я тебе его на етим же месте и ондам».
Вот старик пошел домой с деньгам, заходит на базар, набрал хлеба, чо надо там поисти, идет к старухе. «Вот, старуха, за Митюшку-то мне сто рублей дали». — «Ну?»
Как они зряшного расхода не имели — и прошел год хорошо. Короче сказать, завтре год доходит — итти старику за Митюшкой. Как старуха-мать год дитю не видала, стает раненько, посылат старика.
Отправился старик, доходит до того места, где он мальчишку ондавал, видит, идет мужик с Митюшкой его. Митюшка там год пожил, быдто лет двенадцати стал, такой бульён. И одетый чисто, хорошо. Старик даже полюбовался над парнишком. Одетый чистенько и такой плотный стал. — «Што, дедка, за сыном?» — «Да, за сыном!» — «Ну, вот твой и сын сохранен, благополучен. А вот што, старик, не ондашь ли мне его ешо в год?» — «Ну, дак што, Митюшка, подёшь, дак чо». — «Етот год я тебе двести рублей положу. Так все-таки ты дойдем до меня, посмотришь, где твой сын живет, и работу его посмотришь». — Пошел старик, приходит. Дом хороший стоит. Усадил старика, угостили. Жана и три дочери у его. Старик сына спросил: «Ну чо, ладно, Митюшка, жил?» — «О, чо мне надо? Лутче домашнего. Ро́бить много не заставляют. Одёжа хорошая, харчи!»
Срядились со стариком, получил старик двести рублей денег. — «Ну, подем, все-таки, я тебе покажу сынову работу». — Повел его в заднюю ограду. И стоит там сажень дров нарублена топором. — «Вот», говорит: «сажень дров в год сын твой изрубил!» — Подумал старик: «За што же он ему сто рублей плотит?» — «Ну-ка, Митя, принеси поди спички» — посылает хозяин Митю. Митя пришел, принес спички. — «Ну-ка, Митя, зажги ету паленницу!» — Поджог Митя ету паленницу. Старик думат: «Чо же он делат? Раз не глянется работа, пошто же он его вторично наня́л?» — Разгорелась только ета паленница ясно, етот хозяин етого парнишку за ручонку, да в етот огонь. Старик на месте омертвел, окаменел. — «Чо же, ты делать? Ведь он у меня как есть единственной, а ты его в огонь бросил. Я с тобой поведаюсь!» — «Жив будет — не беспокойся!» — Вылетает из етого огня голубок. — «Вот твой Митька», говорит: «топеря иди спокойно старик, домой, теперь ты знашь, где я живу. Год дойдет — иди по Митьку!»
Старик домой приходит, двести рублей приносит, а дрязгу етого не рассказават, штоб старуха не болела душой. Нужды не имели, опеть прожили год. Короче сказать: завтре год. — «Опеть пойду по Митьку». — Мать уж два года в глаза Митьку не видала. Собират его, торопит. — «Ступай!» — Как пошел старик, идет там попадатся стречу ему етот мужик, один без Митьки. — «Здрастуй, дедушка!» — «Здрастуй, восподин!» — «Что за сыном идёшь?». — «Тошно так, за сыном». — «Ну иди туды ко мне, а я недалёко схожу. Скоро приду».
Приходит старик имя́ в дом. Сидят ети три дочери его за столом. Старик поздоровался, сял — Митьки не видать. Старик сметил, что што-то девки шопчутся. И про его, про старика. «Што вы, дорогие умницы, шопчитесь? Скажите всю правду». Как он слышит, што меньша́я сестра упрашиват больших: «Скажемте дедушке, скажемте». А бо́льшая заклинат. Стал старик усердно просить бо́льшую дочь и младшая со слезами просит: «Скажем дедушке!» — «Ну, ладно, старик, скажем мы тебе, только мотри, папаше не сказавай. Только, што пожалели мы тебя, што он у тебя единственный сын, и живешь ты бедно́». — Клянется он, што не скажет отцу. — «Наш, ведь, отец не из православных, он — колдун страшной. Ведь, он, Митька твой, у лешея жил. Ну, так вот, как придет наш отец домой, угостит тебя, а потом поведет он тебя в тот сарай: там у нашего отца триста голубкох и всё ето работники. И он хлев отворит, выпустит их на двор, и скажет: «Ну, вот, если ты Митьку поймаешь, то твой будет, а чужого поймаешь, пропадет твой Митька!» — Старик стал со слезами припадать к имя́. — «Ах, дорогие красавицы, какие приметы у моего Митьки?» — «А вот, дедушка, выдет твой Митька всех зади, и хвост у его замараной, и бытто всех хуже, вот ты его и лови».
Как пришел етот мужик, напоил его чаем. — «Ну, подём-ка, старик» — и растворят ему хлев. Ну, две голубки вышли хорошие, веселые, откормленные, а етот позать всех идет. Худой такой, замореной. — «Ну», говорит старик: «от ворона сокол не быват: как я худой, так видно и голубок мой плохой». — Зловил его, да и в пазуху, да и побежал от мужика. Несколько отбежал, ну и подумал: «Я што за дурак, я ничо не спросил, как мне его