Анд. 1525-а и «сокол под шляпой» — Анд. 1528. Варианты первого сюжета — очень многочисленные: Аф. 219 и вар., Эрл. 7; Сад. 31; Онч. 92, 197, 245; Перм. Сб. 47; Вят. Сб. 110; Сок. 25; См. 80, 100, 117, 366. «Сокол под шляпой» — Аф. 220; Сад. 27; Перм. Сб. 31; Вят. Сб. 126; Сок. 44; Красн. Сб. 1, 61; См. 59, 245, 352. Такое сочетание, какое дано В. В. Богдановым, более нигде не встречается.
Кроме того в сказках В. В. Богданова присутствует мотив, также не встречающийся в этих сказах и занесенный туда из цикла сказка о батраках (Аф. 89; Худ. I, 27; II (71; III, 95; Эрл. 29), использованный Пушкиным в сказке о Балде. В записях Пушкина сохранился и текст аналогичной сказки, записанной самим поэтом.
По мнению Афанасьева «сказки об искусных ворах, художниках своего ремесла, об этих ночных портных, у которых, по народной поговорке, игла дубовая, а нитка вязовая», были занесены в разные серые издания, читаемые грамотным простонародьем. Так, в «Собрании старинных русских сказок» есть одна о воре Климке, а в сборнике Чулкова — два рассказа о плуте Фомке да о воре Тимошке» (Афанасьев... IV, 1873; стр. 497—98).
СКАЗКИ А. Т. КРАЕВА
А. Т. КРАЕВ
КРАЕВ Афанасий Тимофеевич житель с. Починка Пло́ского (Запиваловы то ж), Ключевской волости, Котельнического уезда. Д. К. Зеленин предпослал его текстам небольшую, но очень содержательную заметку, которая достаточно четко характеризует его самого и его сказки. Приводим ее почти целиком:
«Дряхлеющий старик, 75-ти лет, Краев, повидимому впадает уже в детство (писано в 1908 году). При разговоре с ним, он производит впечатление очень бестолкового человека; отвечает невпопад, никак не может понять самых простых вопросов. По этой простой причине я, между прочим, не мог ничего узнать от него относительно того, где и при каких обстоятельствах он выслушал свои сказки, когда и как их рассказывает и т. п. И внешние обстоятельства жизни Краева остались мне также почти совсем неизвестными. Знаю только, что он неграмотный, пьяница и лентяй, не имеет никакого ремесла и пропитывается в последние годы почти исключительно нищенством.
Вследствие старческого ослабления памяти, Краев сильно путает свои сказки: делает пропуски, перескакивает с одной сказки на другую и т. п. Прервать его во время рассказа ничуть нельзя: спутается, все забудет, и придется начинать сказку опять «с конца» (т. е. с начала).
Записывая, можно сказать, с мучениями сказки от Краева, я все время жалел, что не встретился с ним лет на десять ранее. Краев — один из немногих специалистов-сказочников, которые мне встретились в Вятской губернии. Рассказывание сказок составляет, можно сказать, его профессию. Большой любитель выпить, Краев является на каждую свадьбу в околотке: и там, где его, полунищего, совсем не угостили бы вином, там часто ему льется щедрое угощение за веселые его сказки. Не даром же, те немногие сказки, которые он теперь лучше других помнит и которые мне удалось от него записать — почти все вертятся около свадебного пира, как около центральной фабулы; описания свадьбы богато сопровождаются у него бытовыми подробностями, а прочувствованное и детальнейшее описание славного «питуха» на свадьбе ясно рассчитано на то, чтобы рассказчику поднесли лишнюю рюмку водки.
Бесспорно, что Краев был носителем прекрасной и богатой сказочной традиции. Чудесные сказки «По щучьему веленью», и чисто бытовая сказка «Попов работник и дьякон» — весьма хороши и в настоящем их виде. В последней, бытовой сказке, проявилось довольно ярко в бытовых подробностях молотьбы и других деревенских работ личное творчество нашего сказочника».[51]
26. ПО ЩУЧЬЕМУ ВЕЛЕНЬЮ
БЫЛ Омеля Леле́коськой. А он все на пече́ спал, каковы клал — такие копны навалил, как сенныё, большиё — только в середочках спать, только и местечкя.
Снохи посылают его на Дунай, на реку за водой. «А в чом пойду? Ни лаптей, ни онучь, ни чажелка́, ничего, ни топора». Онна́ взяла сноха клюшку, другая о́жок, да давай через чело тыкать. Нашол он онучёшка, нашол отопчёшка, обул; обулся, тяжолчошко оболок, подпоясал онучёшко, наложил колпачёшко, заткнул [за пояс] тупичёшко. Берет он с залавочка ве́дерца, а с белых гря̀дочек — коромысличё.
Пришол к Дунай-реке, розмахнул широко — ничего не зачерпнул. Это ведерко поставил, другое розмахнул, шшучку и зачерпнул. «Ох, вот, тебе топе́ре, шшученька, съем!» — «Нет, Омелья́нушко, не ешь!» — «А штё?» — «Тебе добро будят, не ешь!» — «А сказывай, како́?» — «А ве́дерча сами подут и на залавочек придут...»
Ве́дерча идут, а он идет сзади, бежит, говном и коромыслом подшибает. Бежит он, хохочет. Ве́дерча сами пришли на залавочек; он с порожка, да опять на печкю.
На другой день посылают его в лес по дрова. А он не бывал, не видал, как рубят эти дрова. «Дак я на чем поеду? Кобылы нет, хомута нет, на перебегу (зъёму) ничего нет?» — «Тебе сказано: кобыла в конюшне, хомут под звозом на спиче, сани под звозом-жо — всё готово тебе!» — Пришол в конюшну — кобылы в конюшне нет, хомута на спиче нет, ничего нет.
Прибежал, воро́та росхраба́снул, сбегал, стал под звоз: «По батюшкину благословенью, по матушкину благословенью, по шшучинкиному повеленью — счёбы готово было всё (с перебегом и с оглоблями) со всей упряжьёй!»
Стал на запяточки и поехал. «По батюшкиному благословенью, по матушкину благословенью, по шшучинкиному повеленью, бегите сани сами!» Едет и песеньки запел. А в селе какой-ёт праздничек (базаречь) был. Сколь силы примя́л (примял кма́ силы) — ехал: всем охота поглядети.
Вот он заехал в такой лес огра́мадной, — нашол суши́ну, охвата в два будёт, и стал тупичёй-то рубить; не смог и щепочки отвалить. Тупичей чо тут нарубишь? — «По батюшкину благословенью, по матушкину благословенью, по шшучинкиному повеленью, рубитёсь дрова сами, сами кладитёсь, сами и вяжитёсь!»
А шшука такой воз намолола, што и рукой не можот достать; так туго подтянула, што некуда перстика подпехать. Завязала шшука воз, затянула.
Едет шшука вперед, коло́дник розбираёт (розваливает). А он стал на запяточки, едет, песни поет — вершины трясутся, так напевает. Народ выбегает на дорогу опять — примял всех восталы́х.
Чярь и услышал слых. Послал от красного от крыльчя поло́к солдатов. Приходят ко белому ко крыльчю: «Дома ли Омельянушко?» — «Дома!.. На печке лежу, ко́мы гложу́, некуда не хожу!» Солдатов поло́к заскакал: кто пушкам палит, кто тесаком — а чего? — его нисколь не берет, все в ко́мы лепит. «По батюшкину благословенью, по матушкину благословенью, по шшучинкиному повеленью!»... Как руку занес, так поло́к весь и повалил тут.
Два полка послал чярь солдатов. Опеть заскакали в избу. — «Дома ли Омельянушко?» — «Дома! На печке лежу, колпака не валяю! Не этаких видал, да редко мигал! Некого не боюся!» Второй полок и в избу не зашол, воротились.
На третей день по́слал два мильона солдатов. «Идёшь ли?» — «Совсем собрался!» (По бревну избушку-то росташша́т, розваля́т.) «По батюшкиному благословенью, по шшучинкиному повеленью, поди печка со мной!»
Шшука сечас стену выворотила — печка и пошла. К чярю-батюшку подъезжает ко крыльчю. «Какая ты невежа! Сколько у меня солдатов погублил! (не́кого в солдаты брать: я замерзну без них)». — «Ох, чарское величество. Я куды бывал, кого видал?» — «А убирайся, поганая сила, штоб тебя духу не пахло!» Чяря с души сбило.
А в верхном балхоне, Марья Чернявка: там её поя́т и кормя́т солдаты. Вот он поехал. Ростворила око́шка те ростворчаты. Он поглядел. «А будь моя обру́шница!» У ней серчо и заболело, не стала ни исть ни пить: подносят ёй солдаты.
Пришли. «Што-то — бает — батькё, она не стала ни исть ни пить, толькё плачет, кисейны рукава затираёт, свои глаза доводит». «А бежико-тё, спроситё (чё-ко не сказал ли он)». — «Чё он тебе не сказал лё?» — «А сказал: будь моя обрушничя!» У меня серцо и задавило: не пить не исть!» — «Бежите два солдата, ташшите его оставлейте!»
— «Ну, што, Омельянушко, готов ли?» — «Готов!» — «Ну айда!» — «Зачем?» — «А Марья Чернавка об тебе горюёт — не пьет не ест — батюшко чярь по́слал».
«По батюшкину бласловенью, по шшучинкину повеленью, будь печка со мной!.. Ну, ребята, давай, садитесь на печь: теплее ехать!» Кто табак курит, кто греется, кто дрова валит (в печь).
Стал к воротам подъезжать, она лисьвеничкём-веничкём махнула — коковы́-те все и спахнула: как пол, все чистёхонько и стало. (Подъехал ко крыльчю.) «Солдаты, неситё его в избу на руках, пойтё, кормитё, а я сам пойду в кузничю обручьё ковать!»
Сходил царь в кузничю, шесть обручьёв сковал, в сорокови́чю — бочку (их — Омелю и Марью Чернявку) — запехал, да эти обручьё-те и набил; на Дунай-реку и отпустил.
Сказка о Емельяне-дураке, Красном Колпаке. Лубочный лист.
Кто знат, сколь там долго оне ездят-плавают... «Што жо, Омельянушко, скушно и горькё стало: на белой свет бы охота поглядеть (не можно и терпеть!)» — «Молись богу, утро вечера мудренее будет!» — «Ровно мы съехали на крутинькёй бережок, на жолтинькёй песочек». — «Гляди, дура, на нанос наехали — на лес, так бочечка-та некуды и нейдёт». (Скушно и горькё стало)... — «Молись богу: утро вечера мудренее будет!»
«А по батюшкину бласловенью, по матушкину бласловенью, по шшучинкиному повеленью, будь ета бочечка на крутенькём бережку, на жолтинькём песочкю!» Шшука выбросила обеих — и бочку и всё.
«Чё-то, Омельянушко, скушно и горькё, и тошно, и охота на белой свет поглядеть». — А он на дне-то чем-то провертел дырку.