В устах же Куприянихи это представляется собирательнице как-то мало уместным и она считает, что все это «взято от учителя в готовом виде».
Едва ли можно всецело согласиться с таким утверждением. Правда, можно считать несомненным, что основной фонд сказок и основная манера рассказывания унаследованы сказочницей от отца, но несомненно и то, что отцовское наследие ею углублено и развито дальше. Куприяниха принадлежит не к пассивным передатчикам, а к мастерам, имеющим свой стиль и свою индивидуальность. Она явилась продолжателем художественной манеры своего отца, потому что последняя была органически ею усвоена. Собирательница обращает внимание на то, что это «балагурство» отсутствует в текстах, являющихся переработкой рассказов Толстого. Но, в данном случае, рассказчица была сдавлена определенным характером материала, и отсутствие в этих рассказах обычных приемов балагурного стиля и балагурной рифмовки свидетельствует о большой ее артистической чуткости.
Совершенно ошибочной представляется и та характеристика, которую дает Б. М. Соколов. Он характеризует ее стиль «как примиренный эстетизм и любовь к некоторой обрядной форме», в чем он видит «выражение мелко буржуазной природы середняцких групп крестьянства, которые тянутся больше к зажиточно-кулацкому слою, чем к бедняцкому».
«Примиренным эстетизмом» стиль Куприянихи назвать никак нельзя. Куприяниха, как уже сказано в начале, — одна из последних представительниц того стиля в русской сказке, который, в нашем представлении, теснее всего связан со средой скоморохов и специалистов потешников-бахарей. Этот стиль позже культивировался, главным образом в кругах крестьянской богемы (срв. сказки Новопольцева), тесно связанной, само собой, с крестьянской беднотой. С ней был связан, видимо, и отец Куприянихи, вынужденный искать дополнительных не крестьянских заработков, с этою же средой и ее социальным сознанием тесно связана и сама Куприяниха.
Правда, социальные ноты звучат у ней довольно слабо, — она разрабатывает и задерживается только на мотивах бедности, — но быть может и в этом нужно видеть следы и влияние определенной сказительской школы. Унаследованный ею стиль и художественный метод тесно связан с профессионализмом. Отсюда (также как и у Новопольцева) — богатство и разнообразие репертуара, и повышенный интерес к формальной стороне, что всегда ослабляет и психологическую углубленность и социальную направленность.
30. ДВА БРАТА
ВОТ жили два брата: один богатый другой — бедный. Вот у бедного брата детей много, а богатый жил один. Вот они отделённые. Как он ни сядет обедать, богатый брат, все ему невесело. А ту подойдут — тем все весело. Намочать мочо́нки в воду — тюрю — по праздникам, а ребята все грохочуть.
Однажды пришол брат под дверь, и дюже захотел посмотреть, как они сладко едять. Пришол, покушал, и всю чашку оплёл с ними тюрю. «Ну, брат, пойдем с нами, поедим». Вот так они с недельку пожили вместе. Жена опять заритавала: «Нет, нехорошо»! — и согнали они их.
«Как, брат, у тебе, ведь дети стоять?» — А бедный говорит: «Как твоя жена затяжелеет, возьми меня кумом». — «Ну дак штож, я возьму!» — «От меня дети, ведь, стоять, я буду счастлив».
Сказка о Шемякином суде.
Вот он — ждать-пождать. Жена-то родила. А он тут позабыл, што брату обрёкся. Собрал на пир тут богатых кумовьев и ку́ма. Жена (бедного брата) и смеется: «Как ты богу молил, тебя брат не ублаготворил». — Тот от скуки: «Пойду посмотрю на беседу!» — «И, дурак, как туда незванный пойдешь? Зачем затеить иттить?»
Прихо́дя, у них пир горой, там пьяные. Кушанья на столе. Он от совести подошел к столу. «Брат, дай лошадь!» — «На што тебе?» — «Да потить дуб срубить — привезти». — Она ему лошадь и не нужна. Он думал, што он ему стаканчик назовется — он за столик двинется. Так и думал: выпью я — попаду в пир. На стороны̀ то скажуть, и я кумом был».
Ну, сёт-ки выпить не попало и вся его мольба пропала. Ну, хотя взял лошадь и пошел в лес. Привязал он к дубу, тя́кал, тя́кал, а этью лошадь звали Максимка, мерин Максимка. Упала оси́на и убила мерина Максѝма. Тот с горя пришел к брату и говорит: «Ну, брат, несчастье случилось?» — «Какая же несчастья?» — «Да вот, рубил оси́нку и убил Максимку».
Тут брат на него в суд подавать. Вышли повестки — ехать на суд. Жена и говорить: «Эх, не́зачем было ходить, вот тепере, дурак, путайся!» — «Ну што, жена, над кем греху́ не бываеть, бяда. Ну, поедем, посудимся — сразу в острог не посо́дють».
А ехать-то было далеко, как у нас, вишь, едут отколе на суд. Пришлось ехать на о́дной лошади с братом. Заехали к попу ночевать. Ну да, ведь, богатых везде почитають и везде за стол сажають. У попа же жена тольки родила. Положили его на печку, дитя. А он, как ехал, так и влез обогреться. А ехал дорогой голодный. Они за столом сидять, да друг друга угощають. Он через дитя все глядь да глядь на стол, хватились, он уже дитя готов — задавил.
Што делать мужику-бедняку? Еде поп на суд на него, судиться. Ехали, ехали — подходи [т] лог крутой, могучий. Там детишки коров стерегуть. «Ох, дай, я прыгну в этот лог, расшибусь!» — Вдруг гора-то и здвинулась и подавила этих детишек. Собрались тут отцы́, брать тово мужика в тяпцы́. А поп говорить — как он духовный — бить не велить, надо ехать, просить. Тут с испугу мужик набрал пазуху каменьев.
Вошли они к судьям судить, он первым долгом говорить: «Судить-то суди́, а глядите сюды́!» — показывае на грудь. А, ведь, в старину судьи были дураки. «Гляди, у него денег много, всех подо́рит нас!» Вот они стали судить брата за лошадь. Спросили, как он богу молил, как за лошадью ходил. Те братья по совести расказали. Присудили судьи дитё брату отдать последнее. Он говорит: «Я всего двора не возьму за дитё!» — етот богач. Спрашивают у бедняка: «А чем согласишься?» — «Да деньгами!» — Те обложили ему сто рублей.
Тут попа судить стали. Рассказал по совести, как он голодный был, как задавил. Присудили попу отдать попадью, он приживеть им дитя. Поп и говорит: «Э, я не оддам, ни за какие мильоны!» — «Аль как согласишься?» — «Да деньгами!» Присудили бедняку двести рублей — попу отдать бедняку вместо попадьи.
Сказка о Шемякином суде.
Семь человек мужиков теперь этих судить. «Ну, вы как?» — Рассказали по совести. «Вы видали этую гору?» — «Видали» — «Вы пойдите, с ней прыгнете, тогда будем судить». — «Э, нет там свою жисть поло́жишь!» — Спрашивают бедняка: «Чем согласен с семи взять?» — «Деньгами!» Присудили кажному по семьсот отдать ему. «Вы от своей смерти откупаетесь, а он хотел зада́ром свою душу положить».
Осудили их, он собрал денежки. Каменья пометал, а деньги за пазуху положил. И поехал с суда, зыграл — никому ни копейки не дал. А жена то его ждёть — по-коровьи ревёть. «Э, теперя Степу мово посадили!» Приходит сосед, уговорил ее. «Што ревёшь, — не удавится — явится». — «Ох тебе-то хитро, как бы ты не ходил титором [?], тоже бедней меня был». — «Што ж он тебе приеде, обует што ли, оденет?» — «Да нет, с горем одеваемся, обуваемся».
Вдруг и муж заявляется. Сял на коник, улыбается. «Што тебе дико и чудно?» — «Я тебя ждала, все глаза проплакала». — «Ох, я табе привез радость». — «Какую же радость, кроме горя?» — «Ох, жана, поди-ка ты в лавку купи ты Тишке книжки!» — «И, дурак, чево вздумал?!» — «Ну, поди в лавку, купи Таньке раздуванку!» — «Што ты сидишь мелешь, аль на суд съездил, с ума сшол?» — «Я с ума не сшол, а много денег нашол». И с детьми говорить: «Ну и право. Он, ведь, обезумел». — «Да я тебе денег много покажу и про свою страданье раскажу».
Он в руки деньги те взял и всю свою прохожденье ей рассказал. «Ах ты старичок, как ты жив остался?!» — «Я плохого никому не делал, так и мне бог дал». Вся сказка.
31. СТАРУХА
Вот жил старик со старухою. Ничего они не знали, и так они обедняли. Старуха сидить и говорить: «Старик, што я подумала! Люди умувають, ходять, повивають, а я ничему не сродна́». — «Да што, старуха, с тобою сделалось?» — «Я надумала, не знаю, тебе понравится или нет». — «Ну, понравится — не понравится — все равно буду слухать». — «Вот придет праздник — воскресенье, давай пирогов напекем, барана зарежем, водки возьмем, да ребят кликнем — напоим, накормим их».
Вот так и сделали. Напекли пирогов, водки взяли и ребят зазвали. Пьють, едять ребята, не знають из-за чего. Попили, поели и заиграли. «Ребята, садитесь в кружок, я вам раскажу. Вы играть-то играйте, а ходить приглядайте: где у кого што плохо лежить. Один-то играйте, забавляй себя, а дру́гие берите и прячьте. Тоды придите и мне скажите, а я буду угадывать. А я буду с них деньги-то брать, да опять будем пьянствовать». Тым ребятам на руки. Попили, пообедали хорошо, да хочется ешшо́. «А што», старуха говорить: «вреды́ то нет, ведь несовсем возьмуть».
Вот там они идуть по селу, песни играють, а эти мешки прибирають. Приходють. «Ну, бабушка, мы украли семь мешков да два хомута!» — «Да, где ж положили?» — «Да, там вон в логу». Вот на утри и бабы вскричалися, мужики взворчалися: «Што такое, кража сделалась — мешки накрали!» Ребяты идуть. «Што такое?» — «Да вот, ребятушки, обокрал кто-то!» — «Вы знаете, што есть бабка Салманея, украдкой угадывае, потихонечку ворожа». — «Да неужели правда?» — «Да правда. Я ходил — об невесте ворожил, как все равно обрезала».
Сказка о Шемякином суде.
Тот вскакивае мужик в избу. «Баб, сходи к Салмонее, говорят, хорошо ворожа!» Та подхватила ребенка — да бежать. «Баб, баб, у нас-то с бляхами хомуты сцапали да семь мешков!» — «И, дитёнок, не охота ворожить». — «Да, бабушка, заплачу за охоту!» — «Ну, три рубли да пуд хлеба — я тебе скажу, не солгу». — «Э, кабы найти, не пожалею ничего!»
Налила блюду воды и сама похаживае, на нее поглядывае и говорить: «Вот, ваши мешки и хомуты в этом логу лежать». Та баба побяжала домой: «Бабушка, бабушка Салмонея говорить, мешки наши в целости там-то лежать». — Побег тот мужик туды, все в целости, не увезли их. Прибегае за лошадью. «Правда, угадала! Ну, баба, молчи, никому не рассказывай!» Привез мешки и понес ей пуд муки и три рубли.