«Ну, так вот што», говорит: «знай, што ты мой, а я твоя!»
Выставила сейчас вина хорошего. — «Выпьем», говорит: «за наше знакомство, да давай сперва поцелуемся!» — «Да я не мачивал губ никогда, и совсем не приучался к етому», говорит. — «Не подавишься, без примочки безо всякой!» — Ну вот стукнули оне заграничного, и разобрало её, кровь то заходила. Ну она раздеётся тут совсем и ложится на его ложе. Ну тут нечего рассказывать, не маленьки. Пошло ето у них дело: тень-тень да и каждый день!
Вот два монаха — мало там у их доходов, дак оне начали еще тут стрелять. Докладывают купцу Овсянникову, што пришли монахи, старички-страннички, ночевать просются. А Овсянников сильно любил рассказы всяких странников слушать. Просит послать старичков. Заявлются они; распросил их Овсянников, как, што, откуда они. Потом велел их накормить, а спать отвести в пустую комнату — рядом с Колиной спальной.
Понапёрлись старички в куфве, отвели им спальну; а дверь стеклянна в Колину комнату, и занавеска не плотно задёрнута. Лежит Коля на постели и читает газеточку. Читал, читал — вдруг, монахи слышут разговор — двое. Смотрют в крайчек: один монах узнал княгиню. Княгиня! Костентин Павлыча жена!
Ну, они там начинают любезничать, цалаваться, миловаться. Выпили вина хорошего и ложатся вместе на одну кровать. Монах етот, который узнал княгиню, говорит своему товаришшу: «Это ведь уголовное дело! Ему голову снимут, да и нам попадет на веники! Надо будет ето дело донести!» — «Да што ты», говорит другой монах: «люди молодые. Што нам до их, пущай их себе тешутся. Ни етот, дак другой!» — «Нет, мне жалко Костентин Павлыча, человек он такой добрый. Я ему это дело представлю». — «А я не советываю в эти дрязги лезть». — «Нет, она замужняя жена, зачем она мужа страмит?»
Ну, поговорили монахи, уснули. Когда Коля утомился от наслажденья и тоже заснул крепко, она скрылась под койкой, и он не знал, как она приходит, как уходит: доски так полно пригнаны, што ничего не заметишь: западня на пробках поставлена — ни скрипу ни стуку. Да ему и не до того было: — придет она к сонному, обоймет его и лобзает, губы огнем жгут. Женщина она жирная, здоровая была; грудь эта у ней, задо́к — так ходуном и ходит. Придет она, дверь на крючке и уйдет — тоже.
На утро монахи проснулись, собрались, и айда по городу на построение храма стрелять. Идут это монахи булеаром, и видют: на встречу идет Костентин Павлыч, из золотой роты два солдата с ним. Костентин Павлыч веселый, разговорчивый. Ну, монах говорит: «Сечас представлю ему всю историю». — «Ну, брось», говорит товарищ: «пойдем в эту улицу. Так он и поверит тебе. Это не шутка. Захватют нас, голубчиков, за такие речи, и света божьего не увидишь!» — «А я хочу», говорит: «доказать фактично. Я добра человеку желаю: за добро худом не платят».
Один монах завернул уличку и пошол себе в другую сторону, а этот прямо идет на встречу. Не дошол эдак сажени две: «Здравствуйте, ваше императорское величество!» — «Здравствуй отец!» (он немножко пригну́шивал). Он к нему и тихонько говорит! «Сказать вам надо, тайность есть, отойдите немного от этой службы!» Костентин Павлыч повернулся к солдатам: «Отойдите прочь! Ну?...» — «Прошлой ночью, ваше величество, у Овсянникова такая случилась фирма»... — «Говори, што, только не ври, а то голову долой!» — «Вот што: ночью у Овсянникова приёмыша ваша жена была — и видели мы всю эту историю со своим товарищем».
Аж из лица изменился Костентин Павлыч и верит и не верит. «А где вы», говорит: «ночевать будете с своим товарищем?» — «А там же опять там», говорит монах. — «Так как же ты можешь мне доказать фактично, што моя жена у полюбовника свово была?» — «А пойдемте, ваше величество, севодни с нами и все увидите. Только вы замаскируйте — возмите из маскарада одёжу такую, штобы вы были бытто наш третий товарищ». — «Ну пойдёмте — да не ошибитесь только, а то зарублю вас, старых псов, тут же!» — Живо это солдаты достигают другого монаха. «Идем!» говорят. Струсил тот: «Ну», думат: «сказал старый пес!» Приводют его назать, спрашивает Костентин Павлыч: «Ну как, вы видели чудо какое?» — «Да видели!» «Деваться некуда». «Можете доказать?» — «Да, можем доказать, ваше величество, может быть минуете, ну, ночи две-три, а увидите».
Заходют оне в маскарад, выбрали ему монашенскую пантию, обрядили его монахом, также запечатану коробку повесили, гля сбору бытто. Завернули на куфню, накормили их там, пошли в свою комнату. Пришли там, разместились, поразговаривали, стали укладываться спать на постель. Костентин Павлыч тоже ложится с монахами спать. А Коля там задёрнул это занавеску, она не задернулась — молодое дело; лёг, читат газеточку, али там книжку. Читал читал, заснул, и книжка на пол упала, и через некоторе время появляется она, будит его: «Вставай! што спишь?»
Услыхали монахи — к занавесочке. Смотрют: княгиня пришла. Костентина Павлыча подзывают: «Так што, ваше величество, убедиться можете. Только вы пожалуста будьте спокойны, штобы у их подозрения никакого не вышло». Ну он как взглянул, ну видит: его жена с молодым человеком — грудь эта у ней вся голая, цалует его, он её облапил через пояс. Ну видют монахи, што прямо трясёт его, как лихорадка — опять ему: «Ну, ваше величество, уж будьте покойны, штоб не заметили!» Все смотрел, все видел, пока она ушла, — ну што же при огне валяли на виду. Просто его колотило, а монах все ему: «Уж пожалуста, ваше высочество, потерпите!»
Так прошла эта ночь. Он видел, как она до гола разделась, как на койке его каталась, как любились, как потом заснул её любовник, как оделась опять; видел, как она под койку улезла, только не видел, как пришла. Когда она улезла под койку, он сказал монахам: «Ну, вы оставайтесь, а я уйду». Переоделся живо, выбежал из дому, крикнул извощика. Подъежжат это он к банку, и она из банку. «А, здрасти, вы што тут делате?» — «Да вот положить драгоценности приежжала». Он ей — намекать, што мол не видел тебя ни в банке и ни с фрелинами — да што там, нашла отговорки.
Заскакивает он тогда к касиру: «Позвольте вас спросить моя жена зачем поздним вечером заходит к вам?» Тот — туда-сюда, хотел отвечать. «Она вот в таки часы у вас, здесь бывала и опять вот от вас вышла?» — «Да она клала в кассу». — «А-а, в кассу!» — берет жандармов, левольвер к носу: «Открой ходы!» Ну тот туды-суды — деваться некуда; открыват западню (и никак её нельзя заметить, вот как чисто сделано) — открыват — через два квартала проход. Он опустилса, прошел до самой спальни; там лесенка.
Тогда он идет в Сенат и заявляет, штобы, арестовать строгим арестом етого сына Овсянникова и посадить в ка́рец, в одиночку. Стража ета мигом туда; ну а тот только встает с постели. Заходят: «Вы арестованы!» — Не знаю, как теперь называются, — ду́хи раньше. Он было: «В чем дело, да што?» — «Ну, не разговаривать!» В подштанниках, в рубашке в темную повозку и давай наворачивать.
Ну, тут прислуга вся бежать к Овсянникову, рассказали, што Колю арестовали и увезли — прямо в подштанниках из спальни. Тот заскочил к нему, выскочил, и айда по начальству! Такую горячку запорол: — «Што он мог сделать, не воровал ничо, не разбойничал!»
Тогда Костентин Павлыча жена узнала, што его посадили в тюрьму в какую, идет в маскарад, одеватся генералом, берёт себе бумаги такие, што, значит деризор по тюремным делам. В таку то тюрьму едет, в таку то тюрьму, — добиратся, где этот Овсянников сидит. Пошла по всем камерам: добиралась, добиралась, доходит до одиночки. «Кто это сидит?» спрашиват ду́ха. «Это Овсянников сын!» — «Вы отойдите», говорит духу. «Вы за што арестованы?» — «Так и так», говорит: «и сам не знаю за што. Утром только встал, еще не одевался, только-пошол было оправляться, меня так в одних подштанниках и забрали; сам не могу определить за што». — Тогда этот самый генерал; снимат часы, перстень и говорит: «Тебе эшафот присудили, смёртная казнь будет. Вот тебе часы и перстень, надень на себя, когда поведут тебя казнить». А часы были именные Костентина Павлыча и перстень его же. Передала ему это все, и сама уходит. Уходит, садится в экипаж и уехала. Заежжат по дороге, куда ей надо, маскарад бросила и отправлятся домой, как бытто не её дело.
Вдруг представляется дело в ту саму тюрьму: такой-то Овсянников, стольки-то лет, осужоный на смертную казнь. На полевым суде должен быть казнен в двадцать четыре часа. Вывели туда на площадь Овсянникова и государь приехал и князья, сенато́ры приехали, графы́ — весь город их знат. Приносют доску, готовили висилицу. Полевой суд читат приговор: осужон за заговор на государя (нельзя же было его по таким делам судить). Ну а часы на ём именные и перстень, и обращатся он тогда к судьям: «Господа судьи, я никуда не ходил, за што я должо́н смерть принять изнапра́слина?» Зуби́лся он перед смертью.
Тогда закричал ему Костентин Павлыч: «Ты не знаешь, про то начальство знат! Ну читай ему кафермацию!» Тут и священник. Грехи отпущать ему подошел, а он повернулся, к чорту его послал. Ну, тут два столба кленова да перекладина соснова, скамейка, и яма тут жа вырыта; сымают с его тюремну одёжу, и палач надеёт ему холстову рубаху, смотрит — часы именны, Костентина Павлыча Романова; взглянул на праву руку — перстень его же. Он опешил. «Скрывай его!» кричит Костентин Павлыч. «Не могу, ваше высочество, фамилию вашу скрывать, заслуги ваши! Так што прошу осмотреть, не могу казнить!»
Выходит тут к ешафоту жена его и говорит перед всеми: «Ах ты, негодяй, негодяй! не стыдно глазам твоим, за свою жану хотел казнить человека неповинного». Наговорила ему всяких приятностев, ушла в народ. Констентин Павлыч от сраму такова провалился бы лучше: пал на извощика и уехал. Приехал домой, жены нету. «Уехала», говорят: «тем часом».
Сел на тройку, айда ее догонять. Гнал, гнал — ее и след простыл. На одном постоялом дворе узнал — жена там. Кто то ему шепнул. Стал спрашивать, как бы ему из женского полу