разжиться; приходит к ей эта женщина, — так и так, говорит. Надела маску, и вот пошла у их беседа. Дама такая знатная, пышная да белая, повернула хвостом — доклад сделала. Забыл Костентин Павлыч и жену свою — на груди на белой заснул. Утром просыпатся, а ей уж давно нет, и записку написала, оставила. «Хорошо», говорит: «тебе, сукину сыну, со своей жаной гулять, а других за это на смерть посылать!» Ну он, как ошеломленный: «Неужели», говорит: «она, сволочь, могла со мной проспать?»
Ну дальше я забыл, — не помню што уж там было.
35. ПРО ДОЧЬ МЕНЬШИКОВА И ПЕТРА ПЕРВОГО
У Меньшикова дочь красавица была. И был садовник при доме, уж пожилой человек. Меньшиков просил его посмотреть за Лидой, когда она на прогулку выходит. Этот садовник проходил Петроградом и встречается с Петром Первым — императором. «А, постой-ка приятель! Ты где служишь, каким солдатом?» — «Служу у графа Меньшикова, ваше императорско величество!» — «А, постой-ка, друг, я давно встречи ждал с тобой: расскажи, как Лида у Меньшикова, куда ходит на балы? Как бы мне свидаться с ней, поиметь знакомство?» — «Не знаю, как, ваше императорско величество: строго блюстя́т родители ее, и я приставлен смотреть, когда она по саду прогуливатся». — «А ты мне помоги, я тебя награжду, и могу на свободу тебя отпустить, что ты вот доживешь до старости и уедешь домой». — «Не знаю, ваше императорско величество!» — «Не знаешь ты, когда Лида ходит гулять?» — «А на закате она ходит — говорит — купаться в бассейн». — «А как она там, затворяется на крючок, али так, просто?» — «А не знаю, ваше императорско величесто!» — «Если завтра можно будет ее увидать?» — «Я не могу вам объяснить, императорско величество, а только вы следите сзаду сада; я калиточку не запру, а штобы мне не наделать шуму, я удалюсь; а вы там заходите и делайте, как вам надо!» — «Ладно», говорит: «я тебя награжду» (графы, первые шишки были по сеноту).
Ну, тогда Петр день, два караулил; Лида купалась, а все у ей бассейна была заложена на крючке; и только на третий день она очень разгорелась; гуляла по саду, забегает в бассейну и забыла запереть. Только разделась, как он — хлоп к ней! дверь на крючок. Она скрестила руки и говорит: «Што вы, император, делаете?» — «Я ничего не делаю!» — «Да разве можно такое похабство над девушкой?» — «Ну што, тут ничего такого нет»... кладет ее на площадку...
Встает уходить. «Нет, постой», говорит: «император не уходи, и ты теперь искупайся со мной!» Ну, он не противился: разделся, залез в бассейну. Она достает из кармана его именные часы и перстень: «Вот, император, если у меня родится сын, — ему часы, если дочь — то перстень». — «Што ты», говорит Петр: «да это позор будет мне и тебе, как узнают!» — «Тебе — не знаю, а мне не позор: уж я наплевала отцу в бороду!» — «Ну, што ж», говорит Петр: «пусть по твоему!» — «Так вот, император, часы и перстень для памяти». — «Ну, до свиданья, не сердись на меня, што я тебя укараулил». — «А раз ты мог такой момент словить, то што я могу сделать: я девушка беззащитная».
Уехал, получил свое удовольствие. Ну, то, бывало, Меньшикова Лида поздравляла с добрым утром, а теперь её отец будил каждый день. «Што это ты, Лида, какая-то сонная?» — «Ничего, так», говорит: «я, папа». Прошло месяца четыре с половиной, тут уж ей толчок сделали ножки. Приходится што-то придумывать.
Ну, как у женщины молодой, графини, была у ней мамка. Когда один раз эта мамка у ей в светлице, подзывает она её: «Знаешь што, мамка, можешь ты мою тайну сохранить? Со мной такой грех случился... Ты должна помочь в моем греху». — «Да што ты, матушка, да я гля тебя во всяким рази, што только тебе будет угодно». — «Устроим так: я сделаюсь больной, месяца два полежу, ты способствуй мне перед папашей. Я такую солью штуку-пулю, а потому, вобче, — лекарство я буду в таз, а ты — в помойну яму выливать. Я себя на три года в монастырь, ты — со мной. Куда я, туда ты со мной».
Ну, вот, она давай хворать, хворать, чахнуть, чахнуть, — потом до того, — приходит отец Меньшиков — давай ее лечить, но только нет никакого ей облегчения. «Нет, никакие меня медикаменты не вылечут», говорит она отцу: «я сон видела во сне; я посвятить должна себя в монастырь, на три года. Какой-то старец являлся мне: иди, говорит, в монастырь, и ты оздоровишь!» — «Ну, так што ж, деточка», говорит отец: «помолись, поживи ты в монастыре, только бы ты была жива!» (Не было у Меньшикова больше детей.) Ну тогда понемножку стала вставать она; сделала завещание, стала поправляться, маленько стала есть, а это (показывает обхватом на живот) стала подтягивать корсет, — пуза штобы незаметна было, што она брюхата. Ну тогда носили кринолины, под им оно ничего не поймёшь.
Так, день — другой, осталось суток пять до отъезда в монастырь. Она ходит к отцу, говорит тогда ему: «Дорогой папаша, надо ехать мне, как завещала, в монастырь». Он — оставлять её: «Останься, мол, устроем большой вечер на прощанье, поживи — в монастыре там скучное дело». — «Нет, папаша, до этого дня только я завещала, больше не могу — надо ехать».
Тот, конешно, стеснять её не стал, приказал заказать лошадей, собрали што надо в дорогу; она незаметно кучеру дала денег, штобы вёз, куда прикажу. Села помяхче — и черт-те бери, только колёсы забрякали! Любаву-мамку с собой посадила и отправились в монастырь. Стали они к монастырю подъежжать, ну — она будто притомилась.
Да, повозка была проходная (на почтовых она поехала) — надо покормить. Остановились ночевать в деревушке, и она заказала, штобы што она потребовала, все бы у них было, и горнишная штобы была с хозяевами рядом, штобы всякий раз сейчас же могла притти. Ну, подъехали к одному дому, остановились — кучер стучит: «Вот, мол, проежжающая барышня у вас хоти́т переночевать, да отдохнуть!» Ну хозяин вышел: «Пожалуйте, говорит, милости просим, вот горница вам есть отдельная». — Сейчас протопили, втащили туда вещи, и вот они поселились с Любавой.
Вот ночью начала она мучиться (растрясло её еще дорогой-то), ну значит — родить. Родился у ей мальчик — вылитый капаный Петр Первый, красавец, волосы из кольца в кольцо. Когда родила и говорит, штобы убрать все так, штоб дело это ни кому не было известно. Мамка-Любава все обстряпала, грязь прибрала, што от женщины остается: «Ну што», говорит: «Лида, будем теперь делать?» — «А вот што», говорит: «вот тут в пакете пять тысяч, возьми вот два куска материи, заверни все и отнеси его в монастырь».
Ну, Любава берет младенца, берет этот пакет, берет эту материю и отправляет его в Соловецкий монастырь. Луна была ущербная. Подходит она к монастырю, сидит привратник у ворот, монашек-старик; сидит — удит, клюет носом, потом взял, на балясы прилег и захрапел. Она тихонько подкралась, положила; тот храпит.
К утру старик заметил, да и младенец уж закричал, соску ищет, выпала соска у его. Ну старик подымается: «Господи! Исусе Христе, сыне божий!» глядит: младенец завернутый лежит. Да чу́дное существо, красавец такой! Сейчас доложил игуменье, монашенька черничка пришла, посмотрела: «Што тут?» Взяла пакет, прочитала: «Денег пять тысяч, мать не известна, ухаживать за дитём как можно ловчей!» Игуменья взяла это дело на себя, окрестила, дали имя Павел, стали воспитывать. Деньги положили до возраста лет, когда он возвратиться с ученья должо́н (девичий монастырь!)
Ну она вырастила его, лет восьми стал мальчик, давай его учить... Вот подходит время — отдали его в училище из монастыря. Вот стало ему годов пятнадцать. Когда возмужал Меньшиков внучек, тогда ста́л жаловаться, што ученики дразнют его, что нет у его родителей. Ну тут рассказали ему, мальчик узнал, што он подкидыш. «А што такое», говорит: «у всех учеников мамаша есть, а я какой подкидыш могу быть?» — «А што ж», говорят: «ведь, твоя мама неизвестна, тебя за воротами ребенком нашли». — «А, так-так! Несчастный я человек!» — «Да тебя», говорят: «девушка родила, — вот и подкинули, штобы ты матери своей не знал».
Ну до чего пошла грамота — он лучче учителя все изучил. Тот глядел, глядел: «Слушай», говорит: «я тебя не могу больше учить; если хочешь, иди в наверситет, вышшую науку изучать!»
Ну ладно. Живет в монастыре. Похаживает, посматривает, и монашки закидывают глазки, молитву стали забывать. Наконец, приходит игуменья и говорит: «Мой милый, тебе семнадцать лет, ты уж мужчина, мы не можем тебя больше здесь держать». А учиться до чего был горазд: играть на гитаре, на арфе и выучился петь — так поет, што закачаешься. Так она ему сказала, а он как привык к им: «Как же», говорит: «мама, я не могу с вами растаться». — «Ну», говорит: «здесь нельзя; вот твои пять тысяч рублей, мать твоя неизвестная оставила, я их не утратила, получи, тебе пока хватит, на службу, где не пределишься».
Он получил пять тысяч, пошел к учителю опять. Ну, учитель говорит: «Я не могу тебя обучать; выписывать тебе книги, тоже не знаю какие; поступай», говорит: в наверситет». Он попрощался. Учитель подарил ему арфу, гитару.
Нанял он подводу, выехал в Петроград. Походил по Петрограду, остановился в гостинице. У содержателя этой гостиницы была дочь — хорошая, красивая. Откупил он себе номер, живет. Вот один раз заиграл он на арфе. Што ты! И на гитаре играет — да какой у него золотой голос! Народ прямо не может пройти. Окошко открыто, толпа прямо всю улицу запрудила — полицию вызвали.
Дочь у него была лет восемнадцати. «Папа», говорит отцу: «вы наймите етого человека, может быть, он займется со мной музыкой. Ты смотри, как он рассыпается, и я могла бы так играть». Ну, он пошел. Заходит к нему: «Вот», говорит: «молодой человек, моя молодая дочь хочет тоже научиться етой музыке: не пожелали бы вы с ней заняться?» Тот рассмехнулся: «Почему ж», говорит: «можно заняться, если она хочет. Я сам до сих пор учился, да хочу вот отдохнуть, пока подыщу себе место». — «А сколько это будет стоит удовольство?» — «Ну уж это сколько вы положите». — «Ладно! я сделаю так: если ты будешь учить мою дочь, вот тебе двести рублей в месяц и стол готовый».