СКАЗКА М. И. ВДОВКИНОЙ
Сказка о рябке, записанная со слов крестьянки М. И. Вдовкиной, является великолепным образцом диалогического мастерства в сказке. В виду отсутствия каких-либо сведений о сказительнице, мы помещаем эту сказку не в основном тексте, но в приложениях. Сказка записана в 1913 году в деревне Слудской, Котельнического уезда, Вятской губернии.
Муж с женой поехал к тестю в гости. Доехал до лесу. Он поймал ребка. Жена спрашивает:
— Муж, кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
Жена говорит: «Не поеду в гости! Едь домой!»
— Ты — говорит — жена, не захворай.
— А що — говорит — захвораю, так захвораю!
Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
— Едь скорей домой!
Едет домой.
— Жена, ведь, я к дому подъезжаю.
— Ну так що? Подъезжаешь, так подъезжай!
Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
— Захворала я. Поезжай скорее за попом приобшать меня!
Ну, привез он попа и бежит в избу пере́же попа.
— Жена, я попа привез!
— Ну, так що? Привез так привез! Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
— Приглашай скорее!
— Ну, жена, я попа повез; не умри без меня!
— Ну, так що? Умру так умру! Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
— Умру без тебя! Вези мы́тничу!
Привез мытничу. Бежит переже домой.
— Жена, я привез мытничу.
— Ну так що? Привез так привез! Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
— Давайте, мойте меня скорее!
Он и говорит.
— Жена, надо мне итти домовѝшшо делать, мужиков звать.
— Ну так що? Делать так делать! Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
Идут мужики мерку снимать. Она опять мужа спрашивает:
— Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
— Кладите в домови́шшо скорее!
— Жена, я тебя везти хочу.
— Ну так що? Вести так вести! Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
А нет ничего.
— Вези скорее!
Подъезжает к селу.
— Жена, ведь я к селу подъезжаю.
— Ну так що? Подъезжаешь так подъезжаешь! Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
Приехали на кладбище.
— Жена, ведь, я тебя в могилу хочу спушшать.
— Ну так що? Спушшаешь так спушшай!
И опять спрашивает:
— Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
В могилу спустил. Она опять спрашивает:
— Кому ребка?
— Батюшке моему.
— А моему-то що?
— А нет ничего.
— Ребята, вали глину!
Тут ее и завалили глиной.
Жена в могиле-то и зашумела. «Твоему, твоему, твоему!»..
А он ее уж завалил, так теперь нечего.
(Великорусские сказки Вятской губернии. Сборник Д. К. Зеленина № 76; стр. 227—229).
IIIСТАРИННЫЕ СКАЗОЧНИКИ
В русской литературе о сказке есть две забытые статьи даже, быть может, вернее будет сказать: не забытые, а как-то сразу затерявшиеся на журнальных страницах и оказавшиеся вне поля зрения специалистов. Между тем, они очень ценны, и как ранние попытки оценить значение искусства сказочников и как очерки двух, видимо, превосходных мастеров.
Одна заметка относится к 1848 году и принадлежит сестре известного критика-журналиста, Н. А. Полевого, — Е. А. Авдеевой, автору ряда беллетристических рассказов и бытовых очерков о прошлом. Авдеева же известна и как пионер в области издания сказок для детей. Раннюю молодость она провела в Сибири, впоследствии явилась в ряду первых сибирских бытописателей и собирателей устного творчества. В одном из очерков, посвященных быту и нравам старого Иркутска, помещен и рассказ о сказочнике Терентьиче.
Другой очерк принадлежит известному историку, позже основателю и редактору «Русской Старины», М. И. Семевскому. В 1864 году он поместил на страницах «Отечественных Записок» специальный очерк «Сказочник Ерофей». 60-е годы были как раз эпохой усиленного внимания к собиранию сказок. В 1858 году вышел открывший собою историю изучения русской сказки сборник Афанасьева, в 61—63 годах выходили замечательные сборники Худякова, в это же время вели работу и другие собиратели. На этот повышенный интерес к сказке откликнулся и М. И. Семевский, которому удалось повстречаться (в Псковской губернии, в соседстве пушкинских мест) с замечательным сказочником Ерофеем из деревни Плутаны, в просторечии «Ерёха Плутанский».
В отличие от ученых собирателей, каким являлись и Афанасьев и Худяков, Семевский чутьем угадал связь записанных им сказок с личностью сказителей и, не опубликовав всех записанных от Ерофея сказок, остановился на фигуре самого сказочника. Таким образом, если не считать чересчур эскизных страниц о Терентьиче, статья М. И. Семевского — первый опыт цельной характеристики сказочника.
Обе статьи содержат и сказочные тексты. В рассказе Е. А. Авдеевой передан вариант сказки об одной из солдатских проделок. В указателе Н. П. Андреева этот тип обозначен под № 1548: «Солдат варит кашу из топора». Лучший текст — в сборнике Афанасьева (№ 249).
Е. Авдеева передавала текст по памяти, спустя много лет после встречи со сказочником, и потому целый ряд подробностей оказался у нее опущенным, вследствие чего и самый сюжет утратил свою остроту. Соль же рассказа в том, что солдат заставляет старуху невольно для самой себя сварить кашу.
В варианте Афанасьева это передано так: «Вари кашицу!» — «Да не из чего, родимой!» — «Давай топор, я из топора сварю!» — «Что за диво» — думает баба; дай посмотрю, как из топора солдат кашицу сварит». Принесла ему топор; солдат взял, положил его в горшок, налил воды и давай варить. Варил, варил, попробовал и говорит: «всем бы кашица взяла, только б малую толику круп подсыпать». Баба принесла ему крупу... После этого, таким же образом, он заставляет старуху принести масло. После ужина старуха спрашивает: «служивой, когда же топор будем есть?» — «Да, вишь, он еще не уварился, где-нибудь на дороге доварю, да позавтракаю». Припрятал топор в ранец, распростился с хозяйкой и пошел в иную деревню. Вот так-то солдат и кашицы поел и топор унес».
Большое значение и интерес имеют тексты, приведенные М. И. Семевским — хотя также не в безукоризненно точных, но, как можно судить, достаточно хороших записях. Среди них прежде всего нужно указать на очень хороший вариант известной сказки о чудесной березе — параллель пушкинской «Золотой рыбке».[60]
Очень интересны приведенные М. И. Семевским рассказы-сказки Ерофея о барах и старостах крепостной эпохи. Они тем более ценны, что сказок и рассказов о крепостном праве записано чрезвычайно мало, и статья Семевского таким образом значительно дополняет наши скудные сведения в этой области.
ТЕРЕНТЬИЧ
...Многие из старых людей в [Иркутске] были мастера прибавлять ко всякой речи какую-нибудь поговорку или прибаутку, и здесь-то, мне кажется, надобно искать настоящей игривости русского ума. Если в разговоре встречалось, например, слово о косе, то старик немедленно прибавлял: «Русая коса до шелко̀ва пояса̀». О хозяине и хозяйке: «хозяин в дому, как медведь в бору, а хозяюшка в дому, как оладья в меду». Не привожу здесь множества известных всем выражений, каковы: «очи сокольи, брови собольи, грудь лебединая, а походка павлиная». — «Милости просим, хлеба соли откушать, лебедя порушать». Обращаясь к подчиненным в доме девицам, старик непременно прибавлял: «Ох, вы, красные девицы, пирожные мастерицы, горшечные пагубницы».
Это было обычаем и принадлежностью всех разговорчивых, веселых стариков. Но между ними бывали исключительные сказочники или баюны, которые хотя не сами выдумывали то, что рассказывали, но умели повторять старое со множеством шуток, прибауток, вставных выражений, и притом с какою-то веселостью, с каким-то удальством, которые развеселяли и заставляли хохотать слушателей. Вступлением к рассказам их была ее одна известная присказка: «На море на Окияне, на острове на Буяне», и проч. Таких присказок было множество, и каждый даровитый рассказчик придумывал что-нибудь новое к старому. Я приведу несколько примеров.
Вот начало вступления:
«Поместье у меня большое, заведение знатное: деревня на семи кирпичах построена, рогатого скота петух да курица, а медной посуды крест да пуговица; дедушка мой жил в богатстве, и мы с ним вместе варили пиво к батюшкину рождению; варили семь дней, и наварили сорок бочек жижи да жижи, а сорок бочек воды да воды, хлеба разного пошло семь зерен ячменю, да три ростка солоду, а хмель позади избы рос. Проголодался я добрый молодец, и свинья по двору ходит такая жирная, что идет, а кости стучат как в мешке; хотел я отрезать от ее жиру кусок, да ножика не нашел; так и спать лег; встал рано, захотелось жевать пуще прежнего; пошел, взял кусочек хлебца, хотел помочить в воде, да он в ведро не пролез: сухой и съел».
Такую бестолковщину продолжал рассказчик покуда ума хватало, а слушатели без умолку смеялись нечаянностям рассказа его, которому придавал он выражение тоном, понижением и повышением голоса, а кстати и движениями. Затем начиналась самая сказка, где также события отличались нелепыми сближениями, и перемешивались с разными приговорками и присказками. Почти каждая сказка оканчивалась свадьбою, и рассказчик прибавлял в заключение: «Я там был, мед, пиво пил, по усам текло, а в рот не попало; дали мне кафтан, я надел, иду путем-дорогою, а ворона летит да кричит: синь да хорош; а я думал: скинь да положь; скинул, положил под кустик, пришел на завтра, только место знать, а кафтана нет и не видать». Такие окончания, вступления, и в средине рассказа беспрестанные вставки, то есть поговорки, прибаутки, нравоучения, присказки, известные поговорки, в роде: «скоро сказка сказывается, а не скоро дело делается», или: «это еще не сказка, а присказка, а сказка все впереди», занимали много места и составляли такую важную часть самого рассказа, что нить или связь излагаемых происшествий была не главное: главное было искусство рассказчика.
Я слыхала удивительных в своем роде мастеров этого дела в Иркутске. В доме моих родителей был ночной сторож, или караульщик, как там называют: это был, можно сказать, необыкновенный рассказчик и замечательный по разным отношениям старик. Ему было тогда лет семьдесят, и хотя он был не велик ростом и худощав, но здоров, всегда весел, и притом прожора и рассказчик неутомимый. Когда, вечером, надев на себя охабень или тулуп, он с длинною дубиною выходил на свою ночную стражу, вокруг него собирались все свободные в доме люди и упрашивали рассказать что-нибудь. Долго он отделывался от них шутками и прибаутками, и наконец, за хороший нюх табаку, начинал непрерывный рассказ. Окружавшие его рады были слушать его хоть всю ночь, и обыкновенно им уже приказывали разойтись.
Лубочная картинка.
Случалось, что в летние светлые ночи и отец мой подзывал его к галерее своего дома, где он сиживал по вечерам, и заставлял Терентьича рассказывать. Главный интерес его рассказа был в его манере рассказывать, потому-что сказки были все известные, кроме отдельных анекдотов, которые он приводил всегда кстати. Например, когда речь доходила до мужика, солдата, дьячка, и тому подобных лиц, рассказчик почти всегда делал небольшое вступление, в роде следующего: «Солдат. А что такое солдат? человек божий и пр. Шла партия солдат по деревне, и досталось одному солдату на квартиру к старой старухе, такой корге, что и ведьмы пугались ее. Солдат вошел к ней в избу, по христиански помолился, по русски поклонился, и честовал хозяйку добрым словом: «Здравствуй, бабушка-старушка, рада не рада гостю, а дай что-нибудь порвать!» — «Да что же тебе порвать, родимый мой?» — отвечает старуха, будто и не домекает, что он голоден. — «Была где-то веревка старая, да и ту ребятишки утащили». — «Ну, так нет ли у тебя чего поклевать?» сказал солдат. — «Да что же, родимый поклевать? Овса, либо круп я не сею, а с неба они не сыплются». — «Ну, так нет ли у тебя чего-нибудь поесть?» сказал солдат уж напрямки. — «И, родимый, — отвечает старуха — я и сама третий день сухую ложку лижу, да тем и сыта». — «Ну, нет ли у тебя молочка, хлебца, курочки?» — «Нету, родимый, и сама давно их не видывала». — «Постой же ты, старая ведьма, думает про себя солдат: «Научу я тебя царских слуг кормить — вдесетеро поплатишься. — Так и сварить у тебя нечего?» — «Ничего нет, родимый!» — «Ну, а вот под лавкой топор лежит». — «Да что ж топор! ведь его не укусишь, родимый!» — «Твоими зубами не укусишь, а наше дело солдатское. Я из него похлебку себе сварю, да с похлебкой и съем». — Старуха ухмылилась: «Посмотрела бы, как ты станешь топор грызть». — «Разварю, да и съем». — Старуха уж просто-запросто засмеялась. — «Пожалуй, вари топор, а коли разваришь, так и кушай на здоровье». — «Ну, спасибо и зато, бабушка. Пойду же наберу хворосту, да разведу огонь, а ты приготовь воды в чугунке». Служивый-то смекнул, что топор широкий, новенький, верно больше рубля стоит. Вот он вышел из избы, подозвал товарища, и говорит: «Слушай меня: как увидишь, что из трубы в квартире моей сильный дым пойдет, подбеги к окошку, застучи, да и зови: сбор, дескать, в поход! А уж за то будет у нас и добрый ужин, и по доброй чарке водки». — Воротился он в избу с охапкой хворосту, а старуха уж и воды в чугунке приготовила, и таганчик на шесток поставила, и трубу открыла. «Посмотрю, говорит, поучусь, как топоры варят, да с похлебкой едят». А сама со смеху помирает — думает, провела я солдата-то; поварит, поварит топор, да так и уйдет. А солдат не унывает, разводит огонь под чугункой, да еще соли спрашивает. «Дай, бабушка, соли — без нее невкусно будет!» — «Возьми, родимый, на полице». — Вот он взял соли, посыпал в воду, а как вода стала закипать, так и топор опустил в нее. Старуха сидит, да посмеивается, а он кипятит воду, пробует ее, да приговаривает: «Нет все еще сыр, и навару не дал». Вот уж вода давно ключем кипит, а он все только разговаривает со старухой, да пробует кипяченую воду. Старуха со смеху помирает, а он и говорит, как-будто сам с собой: «Нет, видно, мало огня. Дай еще хворосту прибавлю на огонь!» Прибавил, пошла трескотня, и дым повалил из трубы. «А товарищ-солдат, как завидел из трубы сильный дым, подскочил к окну, стучит и кричит: «Семен Семенов! В поход! живо собираться к капитанской квартире!» — «Ахти!» закричал солдат: — «как же быть-то?» Взял железную чумичку, вынул топор из кипятку, держит в рукавице, да и пробует: «Сыр еще, сыренек», говорит, «да уж нечего делать: съем дорогой каков есть. Прощай, бабушка-старушка. Дай бог тебе здоровья: видала, как солдаты топоры варят и едят?» И был таков с топором. А старуха потом рассказывала за диво, что солдатскими зубами и сырой топор разгрызть можно».
К этому прибавлялось несколько нравоучений, в русском духе сказанных, и такая вставка только разнообразила главный рассказ. Разумеется, Терентьич говорил гораздо острее, выразительнее по-русски, нежели я сумела передать его слова. Это только «Фрейщиц, разыгранный перстами робких учениц».
Мне кажется вообще, что занимательность и прелесть русских сказок зависела больше от искусства рассказчиков, нежели от самого содержания их. Сказки русские вообще очень не замысловаты содержанием, а как они сохранились только в изустных рассказах, то теперь даже трудно узнать их в первобытном оригинальном их виде. Тереньтьичи встречаются уже редко, а что до сих пор напечатано, то не дает понятия об истинном рассказе русской сказки. Еще лучше издания так называемые лубочные, с картинками, или с панка̀ми, как выражаются в Иркутске; в тех, по крайней мере, издатели не мудрствовали, не стирали оригинальности с рассказа, но другие хотели улучшить его, и портили тем. Не думаю, чтоб можно было теперь восстановить наши народные сказки в настоящем их виде, ибо, повторяю, что не содержание, а рассказ составлял все их достоинство.
Я упомянула, как рассказчики выказывали народное остроумие при словах «солдат», «дьячек», и тому подобных. Но они останавливались мимоходом на множестве слов, и поясняли их каким-нибудь присловьем или рассказом. При словах: «ворона», «сова», «непогода», «ночь», «солнце», «месяц», и бесчисленных других, бывали прибаутки и присказки. Все это теперь потеряно для нас невозвратно.
(Из ст. К. Авдеевой, «Воспоминания об Иркутске». «Отеч. Записки», 1848, т. LIX, отд. VIII (стр. 125—138. Перепечатаны страницы 132—135).
СКАЗОЧНИК ЕРОФЕЙ
Среди простого народа, в глухой какой-нибудь деревушке, встречаешь нередко, совершенно случайно, личность замечательную, с несомненным поэтическим талантом, с творческою натурою. Подобные мужички не всегда усердны к работе, почти никогда не имеют большого достатка, не всегда пользуются большим уважением земляков; это — балясники, шутники, балагуры. Но и стар и млад слушают их с удовольствием; запасы рассказов, приговорок, поучений, наставлений у этих самородков-сочинителей неистощимы; склад речи, манера рассказывать у них совершенно своеобразны; вообще и рассказчик и их произведения — будут ли они плодом собственной фантазии, или передачею слышанного от разных странников, странниц, вообще от старых людей — весьма интересны. Встреча с подобными личностями всегда сущий клад среди скитаний по деревням...
Подобною приятною встречей было для меня знакомство в Псковской губернии, в Опочецком уезде, с временно-обязанным крестьянином Ерофеем, из деревни Плутаны. Ерофей, в просторечии Ерёха — под этим именем он больше известен — мужик лет 65-ти, сгорбленный, с растрепанными волосами, с лицом, стянутым морщинами, с вечно-лукавою улыбкою. В то время на Ерофее была дырявая свита и плохие сапоги; впалые серые глаза его пронизывают вас проницательным взором; речь его ровная, монотонная, иногда прерывается глухим кашлем. Ереха — человек темный, не грамотник, изведал на своем веку много горя; много помещиков владело его крепостной душой, еще больше управляющих да старост гоняли его на работы, да кормили колотушками... Нерадостна была жизнь Ерехи. И все он вынес, все вытерпел, ко всему отнесся как-то добродушно-насмешливо; а сколько раз разводил гнев барина веселой присказкой; сколько раз останавливал руку старосты с дубиной, готовой опуститься на спину работника, напоминанием о кротости и милосердии какого-нибудь спасенника... Нет теперь ни тех господ, ни тех управляющих и старост, а многие из них не умрут в рассказах Ерехи. Рассказы о них и вообще об отношениях помещиков к управляющим и старостам, а тех и других к крестьянам — у Ерофея Семеновича особенно неистощимы. Вот, например, какой остроумной присказкой определяет он (прошлое) отношение старосты к миру:
«Спрашивал барин мужичка: Мужичек, мужичек, какая трава лучше? — Да осока лучше. — А какая хуже? — Да осока хуже. — Я тебя за это слово накажу. — Погоди, поколь расскажу: осока ранее всех вырасте, эна лучше всех, а как постарается, эна хуже всех. Ено правда есть. — А кого, говорит, в вотчине лучше нет? — Да лучше старосты нет. — А кого, говорит, хуже нет? — Да хуже старосты нет. — Я тебя мудрей накажу! — А погоди, поколь расскажу: староста, коль в старостех сидит, хошь негож, так хорош, а как сменят, так и все тюкать станут».
Сказочник Ерофей
«Люты были на моем веку старосты — рассказывает Ерофей: был вот Леон Ефимович; бывало, бьет-бьет да отдохнет... Он и по сих пор жив, простой теперь мужик, боится только по ярмаркам ходить: больно лют был. А то другой был, в нашей же вотчине, Василий Филимонович: бьет, бывало, да отдохнет, бьет да отдохнет. «Василий, говорю я ему как-то: ты устал бивши, а ты б сам полежал, а я бы помял кнутовищем». Не лег, едят-те мухи; надо быть, что он понял, что бить легчае, чем быть битым. А по божьему писанию, сказывал я бывало старостам да управляющим: делай барину хорошо, а миру удвое лучше; будешь ты и богу гож, и миру хорош. А то вот одного старосту довелось Фоме в пекло везть; это верно — продолжал Ерёха тем же невозмутимо-глухим голосом, мешая быль с небылицею. — Во как было дело:
«Был в барина мужик, Фома богатый; у него было двести колод пчел. Вот барин со старостой толкуе: «А что, староста, отобрать у того Фомы пчелы все?» Староста говорит: «Надо вину пригнать; как без вины пчел отобрать». — «Какую же мы вину пригоним, говорит?» — «А во какую: сделаюсь я болен, а ен пущай везет меня в пекло, ен пекло не найде, по эвтой причине всех пчел отберешь». Барин и говорит: «Хома, а Хома, приезжай в село; староста болен; свези ты его, брат, во тьму во кромешную, в пекло; а ежели пекло не найдешь, старосту назад привезешь, за эту причину всех пчел отберу». Найде-не найде, везет Фома старосту в пекло. Вот он и день везет — пекло не найти, и другой везе — пекло не найти, и на третий — еде он лединкой, и на левый бочок — виде он стежку. Стежкой той и поехал. И с полверсты не проехал — виде, идут втроих. — «Хома, говорят, кого везешь?» — «Старосту в пекло!» — «Подавай его сюды, давно его ждем!» — «Братцы ж, дайте мне росписку, барин не повере». — «А во сейчас дадим и росписку, и вези ты барина в пекло, и барину место есть». Приехал Хома домой. Барин и спрашивае: «Хома, а Хома, куда ж ты старосту дел?» — «Куды дел, ты ж в пекло посылал, а я в пекло и свез» — «Может ты, плут, разбойник, его убил, либо задавил?» — «Извольте, барин, во и росписка дадена, и велено тебя немешкотно вести, и тебе там место есть». — «Ну, Хома, — говорит барин, — хотел я в тебя двести колод пчел взять; вот двести рублев денег, и живи ты вольно и шапку мне не правь, только, пожалуста, в пекло не вози».
Шутливо, зло рассказывает Ереха про негодных старост; но есть у него сказание и про доброго старосту, как он миру потрудился и барина не убоялся.
«Был староста Наум и не весь в него был ум; боем бил, боем гнал крестьян, а все о барине думал, мир знать не хотел. Не в утерп стало священнику глядеть на Наума. Пришел к нему Наум на дух. — «Тебя не токмо в землю, а и в болоте хоронить не стану, как помрешь», пригрозил священник Науму: «делай ты барину хорошо, а миру и того вдвое лучше: будешь и миру хорош и богу угож!» И взялся Наум за весь свой ум...
Далее, из рассказа видно, что барин жил все в Питере, верил вполне Науму и затеял строить новую усадьбу. Увидал Наум, что затея та пустая, получил от барина деньги и роздал крестьянам, все до копейки. И шесть годов кряду отписывал он барину, что то, да другое не готово в усадьбе, получал деньги, усадьбы не строил, а деньги раздавал мужикам. Оправились мужички, понастроили себе избы новые, накупили себе скота всякого, позасыпали закормы хлебом. Вот пишет барин, что приедет пожить в новую усадьбу.
«Пошел Наум, — рассказывает Ерофей, — к попу на дух; исповедался, причастился. Ждет барина. Приходит тое время, еде барин. «Смотри, — говорит кучеру: — тут с горы надо быть село мое новое видно». — «Не, барин, не видать». — «Да тою ли дорогою едешь, не заблудили ль?» — Еще проехали. «Ну, говорит, кучер, смотри хорошенько, надо быть селу видно?» — «Не, баринушка, села не видать, а на том месте деревня, да постройка в ней не тая, как прежде была». — «Экая каналья! видно, другое место полюбилось, на другом и построил!» Приехал барин в тую деревню, собрал хозяев. «А где же тут село строил мне староста Наум?» — «А нигде не построено». — «А куда ж он мои деньги девал?» — «А нам отдавал; тапере мы слава-богу, живем хорошехонько, никто у нас людям не должен, а нам еще люди должны». — «О, этого мне мало, я его со света сживу, и всю роду искореню, мне вся вотчина того не стое, что я казны на село положил!» Сейчас проехал в старое село, где жил Наум. «Заприте такую бестию, каналью в амбар». Вот его в амбар заперли...»
С сильным не борись, с богатым не тяжись, сильный всегда прав. На эту грустную истину Ерофей рассказывает сказку, не уступающую крыловским басням: «Спорился заяц с лисицей — о быке, чей бык: «я тогда родился, говорит заяц, как свет зацедился (начался), — мой бык!» А лисица говорит: «Мне до свету семь лет — мой бык!» А медведь вышел с болота: «Мне, говорит, пять лет, а вам до быка дела нет!» Вот тут и спорь с дюжим-то.
Известна сказка Пушкина: «Золотая рыбка»; но вот подобная же сказка, но не сочиненная писателем, а сложенная, либо бог-весть где и когда подслушанная народным сказочником, Ерехой:
«Мужик, вот такой же как Ереха Плутанский, пришел березу сечь; а на березе, на ту пору, надо быть был святой. «Не секи» — говорит. «А каким ты меня чином пожалуешь?» — «Будь ты староста, женка будет старостихой». Пришел мужик к бабе: «Я — староста, ты старостиха». А баба говорит: «Поди секи, что это за чин, что ты староста, а я старостиха — ведь барина бояться надо, а вот то чин, кабы я барыня, а ты бы барин, то чин». Пришел мужик сечь. «Не секи меня, говорит береза: пусть баба — барыня, а ты барин». Вернулся он к жонке: «Жонка, а жонка! ноне ты барыня, я барин». — «Что то за чин», — говорит жонка: «все царя будем бояться; а вот — я хочу быть царицей, а ты был бы царем; так то чин; поди ссеки березу». Сказал мужик бабьи речи березе, стал ее сечь! «Будь же ты медведь, а жена медведицей!» И до сих пор — у Опоцки ходит медведь с медведицей — так вот оно што: бабьему хвосту нет посту; за большим чином погонишься, малый упустишь».
Знает Ерофей множество легенд, это — жития разных святых из Четий-Миней, перешедшие в уста народных рассказчиков; при этом переходе печатные жития потерпели большие переделки, зависевшие от воззрений на них рассказчиков. Некоторые легенды совершенно утратили вид своих источников. Во всяком случае они очень характеристичны, и мы сожалеем, что неудобно привести их здесь из сборника, тщательно составленного со слов Ерофея....
...Если приведенные рассказы интересны только потому, что выражают народное воззрение на те или другие из людских слабостей, то множество других рассказов Ерофея: «Макарий преподобный», «Злой и добрый братья», «Тесть и теща», «Марко богатый купец», «Суд ворон», «Золотарь», «Иван-хлебосолец», «Как меньшой брат журавинку съел», «Богатый богатырь», несколько рассказов про «Мила преподобного» (Нил Осташковский) и т. п. сказания Ерофея весьма были бы у места на страницах наших народных журналов.
Как жаль, что редакторы их, упражняясь нередко в составлении повестей, подделок под народный склад языка и воззрения, упускают из виду произведения истинно-народных рассказчиков, талантов-самородков, людей темных, чуждых грамоты, но несомненно даровитых. Сказанья рассказчиков, подобных Ерофею, чрезвычайно интересуют народ. В объездах моих по деревенским школам Опоченского уезда Ерофей был моим спутником. Зачастую на ночлегах, в какой-нибудь деревне, Ерофей, всегда охотник рассказывать, начинал говорить, и все, от мала до велика, слушали его с живейшим любопытством. К сожалению, из боязни сделать мою заметку слишком длинной, я не могу привести все его рассказы, а ограничусь выпиской сказания его о «Правде и Кривде». Это — новый вариант к поэтическому созданию истинно-самородной литературы:
«Два швеца (портные) заработали по триста рублев денег и заспорились дорогой. Один говорит: правда лучше, другой говорит: кривда лучше. Пойдем, говорят, до встречного: ежели правду похвалит, то все шестьсот рублей правде; если кривду похвалит, то все шестьсот рублей кривде. Навстречу старик. «Дедушка, а дедушка! что лучше — правда аль кривда?» — «Может ли быть в нонешние года правда лучше! Что больше покривишь, то больше проживешь». Заложились до второго встречного: коли правду похвалит, с кривды платье долой и деньги назад. Попался солдат. «Ненадобны дела, неспособны слова, чтоб правда была лучше кривды. В нонешние года, что больше покривишь, то больше проживешь». С правды платье долой, правда голая осталась. Вот заложились в третий раз. Пойдем до третьего встречного; ежели третий встречник кривду похвалит, правде глаза долбать. А правда говорит: «Хошь глазы долби, все ж правда лучше!» Навстречу поп. «Что, батька, лучше: правда, аль кривда?» — «Может ли быть в нонешние года правда лучше, пустые разговоры, последние слова, ненадобные дела; кто больше покривит, тот больше наживет!» Кривда правде глаза выколола. Осталася правда голая, босая, слепая. Побрела туда, сама не ведая куда. Слепому, куда не наставил, все прямая дорога. Пришла правда к озеру, как-то в озеро не попала, прямо к челну. «Лягу-ка под челн. Не придет ли кто к челну, не выпрошу ль, ради-христа, рубашонки, грешное тело приодеть». Ан ночью, к полночи: буль, буль, буль, кто-то с озера, и много с озера к челну собралося. Один и говорит: «Как я сегодня славно душу соблазнил. Заложились два швеца; один говорит: правда лучше, другой — кривда. Во все заклады я кривде помог; все шестьсот рублев ей достались, кривда с правды одежду сняла, кривда правде глаза выдолбала. Осталася правда голая, босая, слепая, ни на что не способная, никуда не годная». Тут его старшой похвалил, по головке подрачил (погладил): «Это ты, молодец, хорошо скомандовал». А другой говорит: «В эвтакой деревне от отца осталося три сына; живут богато, именисто, не знают в хлебе меры, в деньгах счету; отцовых денег лежачих не знают и брат в брате не денег желают, а правды пытают; и большие братеники грешат, что у малого деньги, а и у малого нет, а закопаны у отца деньги в землю и сделана кобелю будка на деньгах. Уехавши эти братеники в дорогу. И приедут с дороги; приехавши, коней выпрягут, приберут, сядут завтракать. Стане малый брат хлеб резать. И прежде отрежет себе, и женке своей, и детям своим. А больший брат и возьме нож и скаже: «Ты отцовы деньги завладел, так и хлеб-соль будто твоя? будто мы казаки (работники) у тебя?» И возмет он с сердцов брата малого ножом цапнет, и зареже».
Вот и этого старшой ватаман еще мудрей нахвалил, по головке подрачил: «Молодец! хорошо скомандовал; вот эти три раба будут наши. «Ну, и стали опять промежь себя разговаривать: будет-де на завтрие, на утрие роса. Кто какой бы болезнью не болен, будет от этой раны исцелен, и в кого глаз нет, даст бог глаза, и будет видеть, как видал, еще паче того». (Ведь это, кажинный год три росы выпадает, что от всякой болезни исцеляют. Да в тую росу попаде только праведный, а грешному не попасть). Запел подутрие петух, это соблазненники и бух, бух вси в озеро. Вот, правда, погодил час, погодил два. Высунул руку из-под челна. Росичка нападает; он по глазам потер, а дали еще погодил, челн поднял. Свет заходит, он стал зорьку видеть, он еще потер глаза. Пора солнышку всходить; он и вылез из-под челна, да и вымылся как следует, и стал видеть, как видал, еще паче того. Только голый остался. Вот он пошел; стоит баня. Он в баню, да за каменку. Не пойдет ли кто за водой, не выпрошу ль рубашонки и свитиренки. Идет молодица. Он и говорит: «Матынька, принеси мне, для бога, рубашонку или свитиренку, грешное тело прикрыть, голому никуда нельзя иттить». Принесла ему молодица рубашонку, принесла ему и свитиренку. Вот он оделся, и пошел в ту деревню, и потрафил прямо в тот дом, где уехали братеники в дорогу, что об отцовых деньгах спорятся. Приехали они с дороги, лошадей повыпрягли, прибрали, сели завтракать, что за правду спорился и того с собой посадили. И как сказано было, так и есть: отрезал малый хлеба себе и своей жене, и своим детям. Больший брат сгреб нож. «Ах ты, мошенник, мало что отцовы деньги завладал, будто и вся хлеб-соль твоя, будто мы казаки у тебя!» И хотел большой брат ножом цапнуть брата малого. Правда хвать за руку, да и удержал. «Завтракайте, братцы! По божьему поведенью, по христову повеленью, я ваши дела разберу; вашего отца деньги верно укажу». Стали завтракать честно, хорошо, без споров да пустых разговоров. Как отзавтракали, он и привел к тому месту: «Вот копайте, братцы, тут вашего отца деньги». Стали копать и выкопали котел золота и говорят: «Бери ты, братец, себе все деньги: коли б не ты, так бы мы погибли, ты нас отвел». — «Братцы, он говорит, не мои деньги, вашего отца, не могу взять». — «Бери, братец! Коли б не ты, не то что отцовы деньги нам достались, а свои бы потерялись, людям бы попались; нам и этих денег некуда девать, что при нас». Вот они ему дали половину денег, и самого лучшего коня; он и едет домой. Идет Кривда. «Где ты, братец, все это взял?» Он ему все как было и рассказал. — «На, братец, тебе твои шестьсот, что мне давал, выдолбай мне глаза, да сведи меня туда, я и себе вот денег привезу». — «Я не буду тебе глаза долбать, будет от бога грех». — «Какой тебе будет грех? Когда-б ты налепом (силой) долбал, а то я сам прошу, тебе греха не будет». Глазы-то Правда долбать не стал, а свел Кривду под челн; вот и лег он под челн. А к полночи слышно, с озера буль, буль, буль и много их к челну собралось. Атаман и взялся за того: «Что ты говорил мне, Правда-де осталась голая, и босая, и слепая, никуда негодная, ни на что неспособная; ты говорил: Кривда богатей живет, а на то место Правда лучше, богатей и здоровей прежнего живет!» Во, и взял того железным прутьем ватаман наказывать: «Ты де не обманывай!» Взялся за другого: «Говорил ты: в этой деревне брат брата зарежет и все три рабы наши будут; а не то, что зарезать, так у них никаких пустых разговоров не было; ты не обманывай меня». Вот ватаман и этого еще мочней железным прутьем наказал. Вот они промежь себя и начали разговаривать: «Как же у нас были все дела хорошо скомандованы, а вышло не так? Да не был ли кто под челном, нет ли кого и теперь? Подняли челн, нашли Кривду, взяли его да дули-дули железным прутьем, да в озеро и вкинули! Знаю я, Ерофей, что теперь Кривду жалуют; а пред останочным концом Правда воскресется, на небеса вознесется, а Кривда погинет на веки вечные. А у того Правды-швеца, что был под челном, да умывался росой, как разбогател он, был в гостях Ереха Плутанский; я там был, пиво пил, по усам текло, да во рту духу не было. Вот мне дали пирог, я и торк за порог; вот мне дали конец, я и шмыг под крылец, дали мне синь-кафтан, я оделся, думал: булынька. Иду лесом, а ворона кричит: «Хорош пирог, хорош пирог». Я думал: положь пирог, положь пирог; взял и положил. Ворона кричит: «Синь-кафтан, синь-кафтан!» Я думал: скинь кафтан, скинь кафтан! Я взял да и скинул. И ничого за труды не досталось: та же серая свита осталась».
Привычка все передавать в каком-то особенном, эпическо-народном складе, до того присуща Ерехе-Плутанскому, что он собственную жизнь и истинные в ней события не иначе передает, как в форме вымышленных сказок и легенд. Вот, между-прочим, какой эпизод рассказывает Ерофей Семенович из своей горькой жизни:
«Была в меня вдова, братнина жена, восемь годов жила — Федоськой звали — ну и ничего, да на девятый жена и суседи сказали: Федоська беременна. И вот, около праздника, на гумне я одынье метал, и говорю Федоське: — «Федоська, а Федоська! один бог без греха, да кой поп поехал в приход без меха, а и взял мешок, везе с собой грешок, не отопрется, не отомнется; и нет, говорю, того древа, чтобы птица на нем не сидела. А ты делай так, чтоб в крещенную веру ввести, хошь — помре, дело безгрешное, а живо буде нарожденьице, так бог и счастьем наделе!» И она мне ни чернила ни белила, ничего не сказала ни взад, ни вперед. — Вот это тянись-ведись дело до воскресного праздника. Я в канун пиво варю в воскресенский, а мои мать да жена стряпают, пироги пекут; а она в огороде картофель копала. Прибегла в избу: «Стряпайте стряпухи — говорит — хозяин пиво варит, ему неколи коней сходить поглядеть». Пошла она сама глядеть. Пошла в поле, там и роднула; там и крестила, и обабила, и прибрала, и дело все решила, от разу скомандовала. Пришла ослабши, обулась, говорит: ногу подколола, и сусло пошла носить, роды легки. Скоро ль не скоро, а женщины заприметили: Федоська-де роднула. Было в то время в нашей деревне четыре жихаря (жильца). Собралися ко мне. — «Федоська, куда ты дела младенца?» Не сознавалась, не призналась. «В меня ничого не было, была порожняя». Года два прошло, пошла Федоська замуж, и сына своего свела, в Айденково, деревню. Сын поживе там коли неделю, коли две, коли месяц, а все придя ко мне. Она обманом сводила его к себе: «Погоди ты плут, кто не слухае отца с матерью — тех робят господа будут набирать, да и в Питербурх отсылать; и тебя плута сошлют». Он опять к ней пойде. Раз до десяти так брала. Пришел он последний раз, в самое благовещение. Мой отец был ослепши, ничего не видел, а я был в город ушедши. «Дедынька, возьмите к себе, в Андроново (наша деревня в писании Андроново, в звании — Плутаны); а в Найденково жить не пойду, втоплюсь, либо вдавлюсь!» Я с городу пришел. «Дяденька, возьми к себе, в Найденково не пойду, втоплюсь, либо вдавлюсь!» Я и взял его за место сына родного. Вырастил, выкормил, оженил, все хозяйство ему поручил. А вот он уже раз пять меня побил, поблагодарил, да в три шеи с дому не раз проводил. А за что? Есть приговорка: Тяни кобылью голову с грязи — на кобыле проедешь, а человека вытянешь — на тебе проедет!»
(Из статьи М. И. Семевского. Сказочник Ерофей «Отеч. Записки», 1864, № 2).