Если эта формула была ясна для исследователя, то для широких слоев русского общества начала ХХ века она не вытекала из существовавших тогда отношений, поскольку они не исследовались, а воспринимались непосредственно. Поэтому вполне естественно, что потребовался значительный период времени для изживания обычных представлений и тяжкие испытания, которые заставили во многом изменить точку зрения и даже в существенном, но все же внешнем, лишь бы сохранить две основы: чистоту веры и христианскую любовь в церковном обществе. Вопрос именно был поставлен во всей его остроте и жгучей настойчивости. К власти пришла партия, чуждая церкви и даже ей враждебная. Свобода атеистической пропаганды быстро стала завоевывать адептов, между прочим, и потому, что кадры безбожников были уже готовыми, созданными еще до революции, но не имевшие тогда возможности себя обнаружить. Чем дольше сохранялось такое положение, тем сильнее был натиск на церковь. Нет никакого сомнения, что безбожие на Руси старше советской власти. Далеко не одни безбожники стремились воспользоваться новым положением вещей: усилилась в первое время существования советской власти католическая пропаганда и сектантская также. Это все были такие силы, которые при старом строе не могли развернуться, а теперь старались использовать открывшиеся возможности. Православная Русская Церковь, одним словом, вступила в многостороннюю борьбу. Это была ее задача, главная и исключительная.
Одновременно с этим в России шла другая борьба – в области политической и социальной. Чем труднее была борьба в сфере церковной, тем бессмысленнее было участие церкви в других формах борьбы. Церковь стала терять такие элементы, которые не могли или не хотели участвовать в политической и социальной борьбе, между тем не хотели рвать и с верой. В значительной степени этим объяснялись успехи сектантской пропаганды. При таких условиях главная задача церкви требовала от нее устранения от всех видов борьбы, кроме главного: борьбы за целость своего стада. Всякое дальнейшее удержание ее в состоянии разносторонней борьбы было бы забвением главных задач церкви и принесением их в жертву политике.
Среди многих предрассудков существует и такой, что будто человеческая личность представляет собой нечто монолитное, что не меняется на протяжении всей, по крайней мере, сознательной жизни. Верность раз принятому направлению даже в вопросах конкретных, якобы, есть нечто такое, чем определяется качество как деятельности, так и самой личности. Будучи до известной степени справедливым, последнее положение в применении к конкретным условиям является, безусловно, узким. Сама человеческая личность продолжает развиваться вообще в течение всей жизни. Поэтому нет ничего удивительного, если ее внутреннее содержание меняется. Кроме того, и обстановка, в которой приходится действовать, меняется. Разумный учет реальных условий всегда является отличительной чертой исторически чутких людей. Чем исключительнее время, тем оно обусловливает большее изменение установившихся точек зрения и путей достижения. Нужно ли говорить, что события, происходящие в России, исключительны во всех отношениях, а в отношении церкви эта исключительность удесятеряется. Поэтому нет ничего удивительного, если в конкретных условиях современной русской действительности и руководителям Русской Церкви пришлось пересмотреть некоторые вопросы церковной политики и изменить само направление ее. Нужно было большое напряжение мысли, а может быть, и всех остальных духовных сил человеческого существа, чтобы отделить начала вечные, которые не могут быть изменены, от условий временных и преходящих. Еще больше потребовалось силы воли для того, чтобы провести в жизнь эти изменения. На это мог решиться деятель, который все это глубоко выстрадал и который действительно был убежден в неизбежности такой перемены.
Патриарх Тихон был позван в иные обители в то время, когда дело Русской Церкви не было упрочено, не была достигнута и легализация патриаршего управления, но уже была определена линия дальнейшего отношения к существующей в России власти. И это нисколько не уронило авторитета почившего среди верующих. Имя патриарха стало символом единства церкви, а конкретные решения его – прецедентами для всех возникающих вопросов в церковной жизни. Верующее население Москвы до сих пор называет почившего «великим господином и отцем», как бы продолжая числить за ним Московскую кафедру.
В отношении к советской власти аналогичные заявления были сделаны и его преемником, митр. Петром. Однако получить легализацию патриаршего управления ему не удалось. Может быть, это и послужило основанием думать, что Местоблюститель отверг предложенную ему легализацию. Подобное предположение противоречит даже и тем немногим фактам, которые нам известны. Митр. Петр был одним из немногих сотрудников почившего Патриарха. Отношение, занятое почившим к советской власти, разделялось и митрополитом Петром. За подписью митрополита Петра было доставлено в редакцию «Известий» для напечатания последнее патриаршее послание, которое имело в виду оформление положения патриаршего управления и некоторые другие акты со стороны гражданской власти. Кроме того, позднее сам митр. Петр писал, что передача управления коллегии состоялась потому, что «правительство, как мне заявили, готово легализировать его (новое управление)».[50]
Не мог от этой точки зрения отойти и Заместитель, поскольку он считал себя не только преемником власти Местоблюстителя, но и продолжателем дела почившего Патриарха.
Однако, чтобы понять последующие события, нужно несколько остановиться на тех течениях среди староцерковников, которые существовали и раньше, и только дали себя сильнее почувствовать при митр. Сергии. Одно такое течение уже проявило себя в лице арх. Григория и его единомышленников. Едва ли было бы вполне правильным назвать это течение левым. Такое определение только в очень условном смысле было бы возможным. Не забудем, что даже в живую церковь вошло вовсе не только «прогрессивное духовенство», но и крайне правые. Поэтому всякое определение левого или правого течения в церковной среде этого времени является относительным и не исчерпывает всего содержания. С такими оговорками «григорьевщину» можно назвать левым течением. Следовательно, противоположные течения могли бы быть определены как правые, в таком условном смысле.
Если григорьевцы, предупреждая события и решения церковной власти, стремились возможно скорее получить легализацию, то они этим преследовали двоякую цель: 1) получение легализации облегчало им получить власть; 2) это разрешало назревшую проблему.
Однако церковное общество в России к этому времени уже получило некоторое церковное воспитание, в связи с первым расколом живоцерковства, и даже церковно дисциплинировалось. Поэтому его не сбил с правильного пути даже факт легализации, который митр. Петру в его заключении показался таким крупным успехом, что он даже решил изменить свой более ранний указ о передаче церковной власти. Но церковная политика самого Патриарха с 1922 года (даже раньше) вызвала некоторое несочувствие справа, в незначительной группе – даже оппозицию. Эта оппозиция сказалась еще во время изъятия церковных ценностей. Воспользовавшись письмом одного из авторитетных иерархов, написанном ранее изъятия в частном порядке, эта группа старалась противопоставить его позиции, занятой церковной властью. Впоследствии это письмо послужило главным обличительным материалом против этого иерарха. Оно и не соответствовало его настроению в сам момент изъятия, что видно хотя бы из того, что изъятие церковных ценностей в епархии этого архиерея прошло совершенно спокойно. Сам же он был возмущен образом действия этой группы.
Изредка печатались и в рукописном виде распространялись листки, направленные в той или иной мере против Патриарха. Само освобождение Святейшего, вызвавшее такой подъем среди верующей массы, дало повод к открытому выступлению этой группы. В Москве скончался один почтенный батюшка и отдать ему последний долг явился и сам Патриарх Тихон. Тогда указанная группа демонстративно удалилась с погребения. Эта оппозиционно настроенная группа вполне усвоила себе идею катакомбного существования церкви в условиях нового государственного существования. Этой идеей в 1920–22 годах увлекались многие. С середины 1922 года с совершенной очевидностью выяснилась вся непригодность этой идеи, так как не было лучшей почвы для появления лжепопов и архиереев сомнительного рукоположения, не говоря уже о том, что для массы верующих вообще невозможен был переход на катакомбное положение. Не смогла стать катакомбной и сама оппозиция, но подпольной она стала, составляя прокламации против той же самой церковной власти, которая, с таким трудом преодолевая всевозможные затруднения, несла тяжкий крест церковного правления.
В ином положении находилось более умеренное течение. Его главным отличием было то, что к нему принадлежали некоторые иерархи. Представители этого течения, конечно, не позволяли себе никакой подпольной работы, даже осуждали деятельность первой группы, но своим брюзжанием, недоговоренными упреками отделяли себя от руководящего течения в Патриаршей церкви. Эта группа, состоящая, главным образом, из епископов, находившихся на покое, уклонялась от всяких конкретных послушаний, но все это делалось в формах допустимых, хотя, по существу, было дезертирством со стороны этой группы уклоняться от церковно-общественной работы. Если в этой группе были заметны уклоны в сторону эсхатологических ожиданий, то первая группа была ультра-общественная, можно сказать рвалась в бой с церковной властью, что, конечно, исключало наличность ожидания скорого конца мира. Едва ли не эта группа приложила старания к выступлениям митр. Агафангела? Намек на это мы имеем в том же послании митр. Петра, которое нам уже приходилось цитировать. В последнем абзаце этого послания читаем: «А посему подвергнутся строгому суду – осуждению – те, кто, прикрываясь благом церкви, станут у