потреблять усилия выдвинуть старца Божия (митр. Агафангела) на местоблюстительский пост, они будут чинить тяжкое преступление перед Св. Церковью».[51]
Ясно, что митр. Петр угрожает церковным осуждением не обновленцам и не агентам гражданской власти, для которых это не имело бы никакого значения. Итак, церковные течения, кроме основной группы, определились с одной стороны григорьевцами, а с другой двумя группами, по существу и образу действия различными, что, однако, не мешало иногда активистам использовать силы умеренных в своих целях.
Теперь вернемся к оставленному нами вопросу о легализации. Св. Патриарх в своем последнем послании, которое и было написано в целях легализации, всемерно осуждая выступления зарубежных иерархов и призывая быть искренними по отношению к существующей власти, писал: «Вместе с тем мы выражаем твердую уверенность, что власть отнесется к нам с полным доверием и предоставит возможность преподавать Закон Божий детям, иметь духовные учебные заведения и начать издательскую деятельность».[52]
Ясно, что предполагалась легализация: кому же иначе могла власть разрешить открытие учебных заведений и издательскую деятельность? Так обстояло дело в момент смерти Патриарха.
В 1926 году стремление к легализации приобретает более широкий церковно-общественный характер. Записка арх. Иллариона в этом отношении была одним из крупных фактов. В ней автор считает необходимым создание органа, который взял бы на себя созыв собора и подготовку к нему. Ясно, что столь широкие задачи могли быть удовлетворительно выполнены только учреждением, легально существующим. А все это возможно при одном непременном условии: лояльного отношения к советской власти. Поэтому собор, по мысли арх. Иллариона, должен «доказать полную непричастность и несолидарность со всеми политическими неблагонадежными тенденциями». Если к этому присоединить еще проект декларации к советскому правительству, составленный в Соловках для руководящего органа Патриаршей Церкви, с которой тот должен обратиться, то все это показывает, как была настоятельна эта потребность. Вот заключительные слова этого проекта: «Если предложения церкви будут признаны приемлемыми, она возрадует о правде тех, от кого это будет зависеть».[53]
В этом проекте находим наиболее обстоятельное раскрытие понятия лояльности. Люди, разделенные колоссальными пространствами от средней Волги до берегов Студеного моря, напряженно жили одними и теми же чувствами и мыслями.
Остановимся еще на одном факте. В г. Барнауле, между 15 и 18 февраля, состоялся съезд староцерковников, воспользовавшихся полученной арх. Григорием легализацией. На этом собрании, между прочими, выступал, по замечанию Обновленческого Вестника,[54] матерый сторонник Патриаршей Церкви, он выявил весь тот разброд, который существовал на местах. Он сказал: «Высший Церковный Совет, возглавляемый арх. Григорием, неканоничен, потому что сей совет самочинно захватил власть. Констатируя этот печальный факт, все же склоняюсь больше в сторону признания высшим церковным органом Высший Церковный Совет, как легальную организацию, имеющую возможность созвать Поместный Собор, тем самым ввести жизнь в каноническое и здоровое русло». И это говорил человек, который устоял от всех соблазнов живоцерковства. Полное расстройство сношений с центром служило немаловажной причиной, которая настоятельно требовала легализации. Настоятельная необходимость ее ощущалась повсюду. Поэтому уклониться от этого вопроса церковная власть не могла.
Как происходили переговоры и долго ли они велись митр. Сергием, все это сокрыто от нас. Только заключительный момент нам известен, когда митр. Сергий представил мотивированное ходатайство и проект декларации, с которой предполагал обратиться к пастве в случае удовлетворения его ходатайства. Это было 10 июня 1927 года. Митрополит Сергий направил свое ходатайство в Комиссариат Внутренних Дел из Н. Новгорода.[55]
Ходатайство содержит четыре пункта: 1) просьбу о регистрации его, митр. Сергия, как временно исполняющего обязанности Патриаршего Местоблюстителя, и о разрешении организовать канцелярию, которую он имел бы право перенести в Москву, 2) дать распоряжение на места о регистрации там органов Патриаршей церкви в целях восстановления местных органов, дабы иметь возможность через выборы и организацию на местах приступить к подготовке созыва Поместного Собора для избрания патриарха и восстановления уже постоянных органов церковного управления, 3) впредь до созыва собора разрешить созывать съезды архиереев от 5 до 15 человек, 4) разрешить издание печатного органа и разрешить организацию духовно-учебных заведений.
К ходатайству был приложен, как уже было сказано, проект декларации, принятый митр. Сергием и «единомышленными православными архиереями». Само ходатайство и этот проект стоят в тесной связи с соловецким проектом и запиской арх. Иллариона. Подчеркивая разницу мировоззрений существующей власти и церкви, авторы не отказываются от церковной точки зрения, но политически обязуются быть лояльными. Нельзя не отметить, что по вопросу о заграничном духовенстве был найден более мягкий выход, чем тот, который был намечен последним патриаршим посланием. Митр. Сергий предполагал исключить их из клира Русской Церкви и тем снять ответственность с нее за них.
29 июля сорганизованный митр. Сергием Синод обратился с посланием. Это послание стоит на тех же принципиальных точках зрения, что и проект, но переработано в связи с теми новыми обстоятельствами, которые имели место в это время. Верность всему церковному укладу в ней, пожалуй, еще более подчеркнута: «Оставаясь приверженцами православия, для которых оно дорого, как истинная жизнь, со всеми его догматами, преданием и со всем богослужебным и каноническим укладом, церковь принимает на себя обязательство быть лояльной перед существующим строем».[56]
Вот как оценивал московский корреспондент одного из эмигрантских органов создавшееся положение в России. «Но митр. Сергий, пойдя на легализацию Русской Церкви, остался до конца верен ее догматам и канонам, не поступился ни в чем своим убеждением о необходимости полной независимости церкви в ее внутренней жизни. И потому церковное сознание, осудившее обновленцев, не осудило митр. Сергия, несмотря на большое число лиц, считающих его политику вредной и ошибочной».[57]
Одно дело – быть того или другого мнения о политике митр. Сергия и совершенно другое – отделяться от него или осуждать его. Во всяком случае, такой факт не мог быть всеми и сразу оценен по достоинству.
Только люди, несшие ответственность за судьбы церкви и осознавшие эту ответственность, могли решиться на такой шаг. Не напрасно же Св. Патриарх писал еще в 1925 году: «Пора понять верующим христианскую точку зрения, что судьбы народов от Господа устрояются, и принять все происшедшее, как выражение воли Божией. Не погрешая против нашей веры и церкви, не переделывая что-либо в них – словом, не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к советской власти».[58]
Могли ли преемники уклониться от этой точки зрения? Конечно, нет. Было невозможно в другой плоскости найти решения насущных вопросов современной церковной жизни. Естественно, что последующие действия Временного Патриаршего Синода после его образования исходили из этих же принципиальных соображений.
Это и предопределило резкое выступление крайней группы, которая сама по себе сделать ничего не могла, кроме распространения подпольных листков. Этими подпольными выступлениями, однако, оказала некоторое действие на более умеренные элементы церковного общества, смущенные уже последующими постановлениями того же Синода о восстановлении или единообразии молитв за властей и о поминовении самого митр. Сергия. Нужно сказать, что в первом случае Синод руководился имевшимся распоряжением почившего Патриарха, а во втором – тем соображением, что, проходя трудное служение, митр. Сергий нуждается в молитвах всей церкви. Конечно, поминовение митр. Петра было сохранено, так что никакого нарушения распоряжения Местоблюстителя в этом постановлении не было. Митр. Петра поминали и григорьевцы; поминовением митр. Сергия Синод хотел подчеркнуть принадлежность к патриаршему законному священноначалию. Кроме того, такое поминовение соответствовало и каноническому положению его в это время. На этой почве и велась агитация против митр. Сергия и, главным образом, против его Синода.
В Москве она, кроме некоторого возбуждения, никаких последствий не имела. Благоприятной оказалась для нее почва в Ярославской епархии, так как эта агитация, по-видимому, представляла собой не что иное, как продолжение попыток вызвать митр. Агафангела на сепаратные выступления, которые уже получили такое осуждение со стороны митр. Петра.
К этой общей атмосфере присоединился еще один конкретный случай. Иосиф, арх. Ростовский, викарий Ярославской епархии, при митр. Сергии получил назначение на Ленинградскую кафедру с возведением в сан митрополита. Пробыв недолго в свой епархии, был выслан оттуда (возможно, что в связи с заместительством, во время ареста митр. Сергия) и разрешения на возвращение в Ленинград не получал, проживал в пределах Ярославской епархии, и едва ли не в своем любимом Ростове, где он столько времени был викарием. Представилась возможность его направить в Одессу. Митр. Иосиф отказался туда ехать, прося его оставить в покое. Тогда Синод его уволил совершенно на покой. Митр. Иосиф встал на точку зрения канонической несменяемости. Ленинградская паства, хотя и хорошо приняла его, однако была связана с ним самое короткое время. Эта епархия особенно была трудной в связи с отсутствием долгое время (с 1922 года) здесь правящего епископа. Оставлять ее снова фактически в прежнем положении было нецелесообразно. Да и в Одессе нужен был правящий архиерей, так как этот город был тоже оплотом обновленчества, а при недостатке опытных епископов приходилось во имя блага церкви использовать каждую представляющуюся возможность. Ростовское викариатство было уже замещено.