Положение митр. Евлогия в Зап. Европе патриаршим указом о возведении его в сан митрополита было признано «высоким». Такое признание последовало не в силу того, что в его управлении находилось 50 приходов: управление такой «совокупностью» было бы под стать и просто викарному епископу. Но эти приходы находились в Зап. Европе, и митр. Евлогий был единственным из русских епископов, имевшим полномочия от центральной церковной власти. Таким образом, он не только управлял приходами, но и представлял русскую церковную власть здесь. Так понимали это положение и внешние, и иное понимание было невозможным. В качестве представителя Русской Церкви он был приглашен в Лондон на торжества, связанные с празднованием тысячи шестисот лет со времени Первого Вселенского Собора.
Первый съезд мирян и духовенства, имевший место в июле 1927 года в Париже, прошел в общем благополучно, подчеркнув нерасторжимость связи с матерью-Церковью. Но на нем была проявлена известная обывательщина в вопросе об усвоении Парижскому церковному управлению названия «епархиального», хотя в самой объяснительной записке сказано, что под словом «епархия» понимается «совокупность приходов», т. е. не определенная территория или часть Русской церковной территории, а только приходы, находящиеся в Зап. Европе, территориально не связанные и объединенные только в порядке их административного управления. Если этой совокупности не решились усвоить наименование митрополичьего округа, то эта совокупность имела очень малое приближение и к понятию епархии, как оно сформулировано в постановлениях последнего Поместного Собора.
Однако упорное настаивание на этом названии, как оказалось впоследствии, вовсе не было невинной ошибкой невдумчивого автора этой записки, а тенденцией, которая не была оставлена даже после авторитетного разъяснения митр. Сергия. Тенденция заключалась в том, что якобы эта совокупность может в некоторый момент встать в положение, предусмотренное патриаршим указом от 20 ноября 1920 года, дававшим возможность для старых епархий со сложившейся внутренней церковной жизнью, упрочившимися органами управления и епископом, обладавшим полнотой иерархических прав, самостоятельного управления на время отрыва епархии от церковного центра. Не может быть никакого сомнения, что этот указ ни в какой степени не касался русских церквей в Зап. Европе и уже ни в коем случае не стеснял прав церковной власти. Да и все акты, изданные Св. Патриархом Тихоном, специально касавшиеся устройства управления заграничными церквями, относятся к более позднему времени и исключают всякую возможность ссылки на упомянутый указ. Таким образом, в постановлениях уже первого Парижского съезда была заложена известная двойственность отношения к вышей церковной власти. Прокламируя неразрывную связь, подготовляли фикцию, на которую можно было бы опереться в случае каких-либо осложнений. Как всякой фикцией, так и этой, невозможно прикрыть никакого акта самочиния.
В составе паствы митр. Евлогия всегда были элементы раздорнические и политиканствующие, которым всего скорее приличествовало примкнуть еще к Карловацкому расколу. Личные мотивы и разница политических идеалов, по сравнению с основным настроением карловацкой массы, тогда удерживали их от этого шага. Но разница политических устремлений нисколько не делала их отличными в церковном настроении: церковь использовать в своих политических видах старались те и другие. На этой почве и выявился церковный анархизм и среди пасомых митр. Евлогия. Проф. Карташев[63] позволил себе невозможный с церковной точки зрения и морально предосудительный акт: писания и печатания в зарубежной прессе открытых писем фактическому возглавителю Русской Церкви и даже формулировал отношение к Заместителю, чуть ли не всей паствы митр. Евлогия, как «состояние в тяжбе с митр. Сергием». Некий «прихожанин» в газете «Возрождение» определил настроение самого митр. Евлогия, как аналогичное внутренней оппозиции митр. Сергию, то есть иосифлянскому расколу. Правда, сам митр. Евлогий опровергал это. Но и это утверждение прихожанина на чем-то было основано. Таким образом, уже в 1928 году настроение некоторых, а может быть, и влиятельных кругов среди паствы митр. Евлогия было явно раздорническим. Оставалось только неясным, как и при каких обстоятельствах это настроение создаст новый откол, который внутренне уже существовал.
С конца 1929 года за границей началось движение протеста против религиозных гонений в СССР. Положение карловчан в этом вопросе было несравненно более легким, так как они уже были в расколе, и на попытку митр. Сергия вернуть их в церковь ответили отказом.
В этом отношении гораздо труднее было положение митр. Евлогия, как давшего подписку о неучастии в противосоветских выступлениях. Независимо от подписки, в силу своего исключительного положения в Зап. Европе, митр. Евлогий, по существу и по требованиям церковных канонов, не мог в данном случае действовать только по своему усмотрению. Недопустимо было его участие и по соображениям моральным, так как за него церковная власть несла ответственность перед гражданской властью в России. С другой стороны, безответственные элементы его паствы поддержали и даже требовали от митр. Евлогия участия в молениях-протестах. Противники митр. Евлогия учли всю сложность положения и повели работу со своей стороны. По-видимому, митр. Евлогий в этих трудных обстоятельствах не без колебаний поддался двойному давлению: со стороны части его паствы и его церковных противников. На трудном экзамене на верность Русской Церкви, как ее до сих пор понимал сам митр. Евлогий, он испытания не выдержал. Приняв участие в молениях-протестах, он подводил Высшее Церковное Управление под ответственность, независимо от того, признавал ли он лично ту власть, перед которой церковная власть была ответственна за своего представителя.
Участие митр. Евлогия в протестах необыкновенно осложняло положение Патриаршего Управления в Москве, бросало на последнее подозрение в неискренности и даже в интригах за границей и способно было достигнуть как раз обратных результатов. Уже новогоднее послание митр. Евлогия на 1930 год свидетельствовало о переломе в настроении его и скорее походило, и по содержанию и по стилю, на документ политического свойства, чем архипастырское обращение к своей пастве.[64]
Последующие его шаги не оставляли никакого сомнения в решении следовать по пути карловчан. В таких условиях митр. Сергию и его Синоду не оставалось иного выхода из положения, как резко подчеркнуть свое расхождение с митр. Евлогием. Эту задачу и преследовали две беседы митр. Сергия с советскими и иностранными корреспондентами.
И тут митр. Евлогий не понял ошибочности своих выступлений и продолжал осложнять положение. В связи с указанными беседами митр. Сергия, он опубликовал два документа: «осведомительное сообщение», новая форма литературных трудов, и послание. То и другое произведение свидетельствовали о таком психическом состоянии их автора, которое может быть названо раскольничим. В первом митр. Евлогий писал: «Если бы православный архипастырь оказался способным дать такую беседу, он тем самым разорвал бы свою связь с паствой и самоупразднился в своих иерархических правах».[65]
Таким образом, с того момента, когда митр. Евлогий убедился в подлинности бесед митр. Сергия, он и формально должен был бы разорвать свою связь с первым. На это не хватило духу, а может быть, и сознавалась вся нелепость высказанного в запальчивости положения. Сам же приговор над митр. Сергием и его Синодом был произнесен преждевременно не только потому, что в данный момент митр. Евлогий не был убежден в подлинности этих бесед, но и потому, что ему не были известны все обстоятельства дела. Подчеркнув свою несолидарность с протестами, митр. Сергий в особой записке, поданной во ВЦИК, определенно заявил о нуждах церкви. Итак, не сокрытие истинного положения дела, а сознание бесполезности и даже вредности протеста руководило митр. Сергием во всем этом деле. Если так преждевременно и неосновательно вынес осуждение митр. Сергию его представитель в Зап. Европе, на что он не имел никакого права, то совершенно иначе действовал сам митр. Сергий.
Узнав из номера «Известий» от 18 марта,[66] что в газете «Морнинг Пост» появилось сообщение об участии митр. Евлогия в молениях-протестах в Лондоне, Патриарший Синод вовсе не спешит произнести свое суждение о поступке митр. Евлогия и о нецелесообразности дальнейшего пребывания митр. Евлогия на его собственном посту, а старается выяснить все обстоятельства дела и прежде всего запрашивает самого митр. Евлогия о правильности самого сообщения «Морнинг Пост». Когда сам митр. Евлогий подтвердил сам факт, только тогда, уже 11 июня,[67] Заместитель и Синод освободили митр. Евлогия от временного заведывания заграничными приходами и сообщили о передаче этого управления, тоже временно, арх. Владимиру с просьбой: если последний почему-либо не может взять на себя управление, то чтобы указал другого епископа, которому Патриархия могла бы передать управление. Несмотря на это, митр. Евлогий и его сторонники решились утверждать, что митр. Сергий в данном случае действовал под давлением ГПУ. В связи с этим появились самые нелепые слухи, и прежде всего сочли арх. Владимира за агента ГПУ, наделенного столь большими полномочиями и даже привезшего с собой из Москвы этот указ. Определенно утверждали, что его видели в Берлине – в поезде: он был даже в красном клобуке. После таких сведений уже не могло быть сомнений. Как ни нелепы слухи о арх. Владимире, но они недалеко ушли от тех утверждений, которые распространяли вполне солидные люди, игнорируя фактическую обстановку увольнения митр. Евлогия. Преждевременность же суждений самого митр. Евлогия, всего вероятнее была им проявлена под чьим-то давлением.