Нужно было демонстрировать солидарность клира и мирян с митр. Евлогием. Поэтому собрали в Париже съезд представителей приходов и духовенства. Еще гораздо ранее получения указа об увольнении на повестку собрания был поставлен вопрос, наличность которого, по заявлению самого митр. Евлогия, заставила его покинуть совещание епископов в Карловцах в 1926 году. Теперь тот же самый вопрос стоял на повестке предстоящего съезда: об отношении к Патриархии. Кто возьмет на себя задачу доказать неуместность этого вопроса на епископском совещании и законность этого обсуждения на Парижском съезде? Сама постановка его свидетельствовала о предрешении вопроса об отпадении от Патриархии. При этом предположении все остальное делается понятным. Съезд не обманул ожиданий, но все же в сообщениях о съезде были допущены неправильности. Большинство рвало связи с Патриархией, но были и противники этого, для затуманивания вопроса утверждали, что разрыв с митр. Сергием не означает еще разрыва с Русской Церковью. Очевидно, некогда высказанная самим же митр. Евлогием мысль, что только подчинение власти законных правопреемников служит связью заграничных приходов с Русской и вообще церковью, была теперь не ко времени. С этой точки зрения вопрос, предложенный съезду, в сущности сводился к дилемме: или с церковью, или с митр. Евлогием в расколе. Уже из самой дилеммы ясно видно, что, собственно, церковным выходом был только первый, второй же не был церковным, так как выводил и стадо, и пастыря за церковную ограду. Однако в это время уже намечался и третий путь, который лежал тоже «инде», т. е. вне церковных правил. Об этом пути во время съезда еще неудобно было говорить, так как могло вызвать нежелательную потребность детальнее разобраться во всем вопросе.
Вопрос об отношении к Патриархии после указа 11 июня превратился в вопрос о подчинении или неподчинении распоряжениям высшей церковной власти. Если в вопросе о назначении епархиального архиерея голос епархии и имел бы известное значение, то в вопросе об увольнении этот голос не может играть ровно никакой роли, так как архиереи увольняются или по суду или по распоряжению высшей церковной власти. Назначение же епископов в заграничные миссии производится исключительно постановлением Синода. Следовательно, тем же порядком совершается и увольнение их. В таком порядке был назначен и сам митр. Евлогий, да еще временно. Правда, в указе о назначении было сказано: «Впредь до восстановления беспрепятственных сношений с Петроградом». Но это в данном случае не имеет значения, так как церковная власть всегда имеет право изменить условия, ею же и поставленные, но это вполне ясно показывает, что Св. Патриарх и Синод в 1921 году вовсе не считали митр. Евлогия несменяемым, хотя бы даже в том условном смысле, как всякого епархиального архиерея, пребывающего на кафедре «пожизненно». Не было учреждено и кафедры. Временный характер всего поручения митр. Евлогию совершенно очевиден.
Вопрос был осложнен самим существом постановления съезда, сформулированного к тому же в ультимативной форме: если митр. Сергий не отменит своего указа, то выйти из подчинения Московской Патриархии, но сохранить поминование митр. Петра. После всего, что имело в жизни Русской Церкви до этого, подобная добавка казалась ни от чего не гарантирующей: не так ли поступили карловчане, григорьевцы и иосифляне? Митр. Евлогий, допуская постановку этого вопроса на рассмотрение своего съезда, совершал служебное преступление. А председательство на съезде самого митр. Евлогия не соответствовало элементарной объективности. После подобного постановления евлогиане, по силе статей 14 и 15 постановлений Двукратного Собора, делались формальными раскольниками.
Однако и после этого высшая церковная власть не дала места гневу или силы какому-либо закулисному влиянию. Митр. Сергий даже выразил согласие пересмотреть вопрос об увольнении митр. Евлогия, но при трех условиях: 1) обещании со стороны митр. Евлогия не нарушать данного обязательства относительно политических выступлений, 2) признать свою поездку в Лондон ошибкой, 3) осудить постановления своего съезда. Ответ митр. Евлогия и некоторые другие обстоятельства (обязательство перед Константинопольским Патриархом о невнесении политики в церковь) показывают, что для него неприемлемым оказалось только осуждение постановлений июльского съезда 1930 года. Беззаконность этих постановлений между тем является самым бесспорным во всем, что имело место за последнее время в жизни заграничных приходов. Отсюда ясно, что отделение от Русской Церкви или раскол соответствовал видам руководящих групп в «евлогианстве».
После этого не было для митр. Сергия и Патриаршего Синода иного выхода, как подтвердить увольнение митр. Евлогия и даже наложить на него прещения. Прещения были наложены на митр. Евлогия только частично, но с преданием его суду, чего требовал и сам митр. Евлогий. Если сопоставить ход событий, связанных с делом митр. Евлогия, с обстоятельствами раскола григорьевцев, то нельзя не заметить, что митр. Сергий действовал против последних гораздо решительнее и быстрее, а между тем григорьевцы были легализованы гражданской властью. В самом начале января оформился Высший Церковный Совет арх. Григория, а 29 января сам арх. Григорий и его единомышленники митр. Сергием были уже запрещены в священнослужении. В отношении григорьевцев митр. Сергию приходилось действовать, по преимуществу, одному и лишь потом выясняя мнение епископата частным путем. В деле митр. Евлогия официально приняли участие до двадцати епископов, так как, по-видимому, оно обсуждалось последовательно в трех сессиях Временного Патриаршего Синода. Принимая все это во внимание, нужно сказать, что высшей церковной властью в деле митр. Евлогия были проявлены и сдержанность, и строгая объективность в ведении всего этого дела. Указ (повторный) об устранении митр. Евлогия датирован 26 декабря 1930 года, но опубликован был Парижским управлением только в конце января. С этого момента начинается усиленная подготовка к третьему, столь же беззаконному, выходу из создавшегося положения. Очевидно, те основания, которые до сих пор выдвигались в защиту возможности самостоятельного существования совокупности евлогианских приходов, плохо удовлетворяли и самих сторонников этой мысли. В этом случае не обошлось без затушевывания тех стремлений, которые раньше существовали у руководителей евлогианства. Говорили о том, что будут ходатайствовать о покровительстве, а привезли из Константинополя юрисдикцию и титул экзарха. Это означало просто подчинение Константинопольскому Патриарху. Беззаконность этого акта нисколько не уменьшается от того, что в нем принял участие Константинопольский Патриарх. История знает, когда на этом престоле сидели и еретики. Сам митр. Евлогий, в связи с любовным отношением Константинопольского Патриарха к Русской Церкви, протестовал против подобных выражений любви и писал по этому поводу 18 мая 1926 года митр. Дионисию: «Обращение же к Константинопольскому патриарху и участие последнего в этом деле (учреждение автокефалии в Польше) я признаю, при всем моем глубоком уважении к высокому положению этого первоиерарха, неправильным и вижу в этом не оправданный канонами акт вмешательства его в дела автокефальной Русской Церкви».[68]
Русская Церковь за время с 1926 года по 1931 год не потеряла своей автокефалии и поэтому оценка, данная митр. Евлогием действиям Константинополя в польских делах, вполне приложима и к ее деяниям по вопросу митр. Евлогия. Случаев проявления любви к Русской Церкви со стороны названной патриархии было несколько: они связаны или с растаскиванием русского церковного достояния или поддержкой церковных отщепенцев вплоть до требования от почившего Патриарха сложить с себя власть в пользу живоцерковного Синода. Митр. Евлогий своим обращением в Константинополь не только встал в аналогичное положение с обновленцами и пр., но и морально принял на себя ответственность за все, что было совершено его новой патриархией по отношению к Русской Церкви. Мало того, он покусился на автокефалию Русской Церкви и поддерживает точку зрения Константинополя, которая сводит автокефалию других православных церквей к какой-то полуавтокефалии. Принятие же в свою юрисдикцию Константинопольским патриархом находящегося под частичным запрещением иерарха, уже отданного под суд, есть деяние, нарушающее не только отдельные церковные правила, но совершенно противоречащее самим основным принципам церковной дисциплины. Поэтому это вмешательство не может ничего изменить в деле митр. Евлогия и вообще «евлогианства». Хорошо известно, что утопающий хватается за соломинку, но так же хорошо известно, что соломинка не в состоянии его спасти. В положении такого утопающего и очутились «евлогиане».
Когда люди находятся в панике, граничащей с отчаянием, то они способны на такие шаги, которые ничего не могут изменить в их собственном положении, но увеличивают сумму зла в мире. Так и митр. Евлогий, в целях беззаконной самообороны, стремится вызвать конфликт между Русской и Константинопольской церквями. На долю Русской Церкви уже раз выпала задача защиты самого православия вопреки Константинопольскому Патриарху, что нашло тогда отзвук и в верующей массе елленского народа. Теперь на долю нашей церкви выпала защита основ церковной дисциплины и вековой своей автокефалии, на которую покушаются уже с помощью русского иерарха. Какой иронией звучат теперь слова и уверения о следовании заветам в Бозе почившего Патриарха Тихона, который в свое время дал такой мужественный отпор домогательствам Константинополя.
Противный всякой церковной дисциплине переход митр. Евлогия в юрисдикцию Константинопольского патриархата не только не мог остановить дела, но вызвал окончательное запрещение самого митр. Евлогия и солидарного с ним клира. Продолжая совершать таинства после запрещения, евлогиане уже оказались в положении бесправных в том отношении, что потеряли даже право на апелляцию. Этим упростили задачу предстоящего суда, которому остается только констатировать факт раскола.