На «Святославе» мы находились носом к центру, имея намерение атаковать корабль Зефер-бея, но когда они увидели мою эскадру, направляющуюся в их сторону и все время стрелявшую, и свой собственный корабль в огне с наветренной стороны, мы вскоре обнаружили в дыму и огне, что неприятель готовится отступать, и как раз в это время «Саратов» был так близко от нашего подветренного борта, что мы были вынуждены бросить наш корабль на ветер, чтобы избежать столкновения, и при том, что ветер был слабым, «Саратов» оставался 6 или 7 минут на месте, пока, наконец, его не повернули носом по ветру. И мы погнались за неприятелем, который заводил последние свои корабли в гавань Чесмы575. В самом деле, нам казалось, что они намереваются выбросить свои корабли на мель, так как наш лоцман сказал, что в Чесменском заливе не будет достаточной глубины для таких больших кораблей.
Около половины второго пополудни неприятельский корабль взорвался, но только после того, как догорел до ватерлинии.
Когда дым в основном рассеялся, мы обнаружили, что только лорд верховный адмирал, наши и «Ростислав», которым командовал сухопутный офицер [Ю. В. Долгоруков], преследовали противника; все остальные лавировали против ветра и не могли присоединиться к нам ранее следующего дня (за исключением «Надежды»). Мы продолжали палить из носовых орудий по неприятелю и оставались теперь единственным кораблем погони, когда наш лоцман попросил бросить якорь, опасаясь наткнуться на подводный камень, который находится при входе в гавань. Пока мы готовились лечь на якорь, мы увидели, что наш фок загорелся от пушечных выстрелов под этим парусом. Это встревожило нас (и особенно после ужасной катастрофы, только что случившейся), но мы вскоре пламя погасили. Лорд верховный адмирал дал сигнал лечь на якорь как раз в тот момент, когда мы это и собрались сделать. Это случилось около 1 часа дня576.
Мы оказались меньше чем в двух кабельтовых [т. е. менее 350 м] от подводной скалы, о которой меня предупреждал наш лоцман. Неприятель теперь добрался до гавани Чесмы в большом беспорядке, некоторые из самых больших судов, похоже, стали на мель, но вскоре они собрали три своих корабля, прежде всего корабль Зефер-бея, и выстроились в ряд, подставив бока, перегородив вход в бухту и полностью закрыв его, так как он был очень узким.
То, что я предвидел, и произошло: и если бы турки имели разумение держаться вне гавани, и если бы они не осмелились встать нам навстречу, а ушли бы на Родос или в любой другой порт, тогда исход сражения не был бы ясен: у нас были равные потери с каждой стороны, но так как они всегда лучше шли на ветре, мы никогда бы не догнали их до наступления темноты или догнали бы немногих.
Как только наш корабль лег на якорь, я отправился на корабль лорда верховного адмирала [«Трех Иерархов»]. Я застал [графа А. Г. Орлова] в состоянии, которое легче представить, чем описать, так как он не знал о том, что его брат в безопасности577. Граф, казалось, осознавал, как плохо они поступили, не прислушавшись к моему методу атаки; он спросил меня, что мы будем делать в связи с тем, что неприятель вошел в порт. Я ответил, что противник, к счастью, все еще в нашей власти, мы поймали его в сети и будет нашей виной, если мы дадим ему спастись; что у нас нет иного пути, кроме как уничтожить его флот при помощи брандеров, которые мы должны как можно скорее подготовить, а в это время послать бомбардирский корабль, чтобы отвлечь неприятеля и, возможно, учинить гранатный обстрел578.
Граф пожелал, чтобы я взялся за подготовку брандеров, и с этой целью ко мне будут присланы два греческих судна579.
Как только я отбыл от графа, пришла новость, что его брат [Федор Григорьевич Орлов] и адмирал Спиридов в безопасности и находятся на борту бомбардирского судна [«Гром»]. Бомбардирскому было приказано подойти, и я отправился собирать материалы со всех кораблей, чтобы сделать [воспламеняющуюся] смесь в достаточном количестве, нагрузить брандеры и они бы быстро загорались.
Бомбардирский был среди нас и расположился на очень малом расстоянии, чтобы бросать свои заряды, и неприятельские снаряды перелетали через него с кораблей и с лежащего слева по борту места при входе в гавань, где неприятель начал сооружать батарею. Поскольку у неприятеля было много галер и больших ботов с двадцатью гребцами, мне показалось, что бомбардирский корабль [«Гром»] находится в большой опасности и может ночью быть отрезанным от нас.
Я поэтому отправил офицера к графу Орлову известить об опасности для «Грома», и так как остальные корабли были далеко, если он сочтет нужным, то я бы снялся с якоря и подошел, чтобы прикрыть бомбардирский. Это тут же и было сделано. Когда несколько неприятельских ядер пролетело над нами, я поднялся на борт бомбардирского, то же сделал и командор Грейг; и пока подготавливали для стрельбы мортиры и само судно, чтобы оно стояло в правильном для пальбы положении, я приказал выстрелить несколько раз из двух гаубиц, которые они разместили на каждой стороне на баке, что, как мы надеялись, причинит ущерб неприятелю. Потом я вернулся на борт «Святослава» и нашел, что два греческих судна только что подошли к нам с большим количеством разного снаряжения на борту и c багажом их шкиперов и команд; все было вытащено, чтобы, насколько возможно, эти суда облегчить.
Бомбардирский продолжал палить всю ночь, но казалось, что заряды то недолетали, то перелетали, а бомбардиры выказывали очень слабое знание своего дела и не представляли себе ни силы пороха, ни длины фитилей. К восьми или девяти вечера враг усилил свою батарею до 8 или 10 пушек, которые беспокоили бомбардирский и наш корабль всю ночь, но, по счастью, только один снаряд пролетел на уровне ватерлинии, попал в бредкамеру и порвал часть нашего такелажа. На следующее утро на рассвете неприятель палил очень живо со своей батареи, и тогда лорд верховный адмирал прислал мне сообщение, чтобы я не подвергал себя опасности и вышел из-под обстрела вместе с бомбардирским, дабы нас не повредило. Мы, соответственно, и отверповались.
Около 9 часов утра граф Федор Орлов вступил на «Святослав», чтобы увидеть меня, он был в приподнятом расположении духа. Мы усмотрели, что враг начал сооружать батарею на противоположной точке берега залива, но после нашей пальбы и нескольких выстрелов лорда верховного адмирала, достигших цели, неприятель отказался от этой затеи, однако вознамерился усилить батарею, которую уже соорудил на левой стороне и имел там до 20 пушек, из которых часть выстрелов достигала поразительной дальности. Мы предположили, что эти пушки сняли с больших галер – их не водружали на станки, а только ставили на деревянные колоды, потому-то они так мало нас повредили ночью. Когда все материалы для брандеров были собраны, генерал-майор Ганнибал, чернокожий, командующий артиллерией, просил по праву оказать ему честь оснащать брандеры, поскольку он имел при себе нескольких пиротехников. Они, безусловно, как предполагалось, должны были знать больше в этом деле, чем знал я. Я с готовностью дал согласие, чтобы ему эту честь предоставить.
Суббота [26 июня/]7 [июля]. В полдень бомбардирский был снова поставлен на место и начал вести огонь с несколько большим успехом. Но несмотря на то, что бомбардирский был на предельной дистанции для бомбометания с большей порцией пороха, многие неприятельские выстрелы перелетали далеко за него. В 4 часа пополудни командор Грейг прибыл ко мне с посланием от графа, пожелавшего, чтобы я посетил брандеры и принял дальнейшие решения относительно того, что мне представляется правильным, а затем он желал видеть меня. В соответствии с этим я поднялся на борт двух судов побольше, с которых я и начинал работы, взяв с собой командора Грейга и лейтенантов Дагдейля580 и Макензи. Первый – с корабля графа, второй – с моего, так как было условлено собрать на два больших брандера и на два поменьше офицеров и матросов поровну от обеих наших эскадр.
[На полях приписано, а потом зачеркнуто:] *Лейтенант Дагдейль был лейтенантом Английского флота, он прервал службу и выехал из Англии с адмиралом Спиридовым, который произвел его в лейтенанты как человека, вполне способного вести эскадру, с его помощью они и нашли дорогу в Средиземноморье. Лейтенант Макензи родился в России, был сыном адмирала, мичманом (midshipman) в Английском флоте. Он вызвался волонтером, как только узнал о снаряжении брандеров, и сказал мне, что готов состязаться за это назначение и чает получить повышение, если ему удастся; он умолял меня дать один из брандеров под его команду. Я похвалил его за настрой, но сказал, что если я так поступлю, это будет выглядеть большой пристрастностью с моей стороны, поскольку он был самым молодым лейтенантом, а у меня на корабле были 2 капитан-лейтенанта и 3 лейтенанта старше его; что я пошлю капитана Роксбурга спросить у самого старшего капитан-лейтенанта и далее предложить офицерам рангом ниже, и если все они откажутся – команда перейдет к нему [т. е. Макензи]. Я соответственно послал капитана Роксбурга к старшему офицеру – капитан-лейтенанту Козлянинову, который отказался, так же поступили и все остальные с выражением ужаса на лицах. Лейтенант Макензи пришел ко мне и сказал с великой веселостью, что все отказались. Поэтому-то двумя большими брандерами командовали англичане; ни перспектива продвижения сразу на две ступени по службе, ни денежная награда, ни их собственная честь и любовь к своей стране не смогли воодушевить ни одного [российского] офицера взять на себя команду*.
Мы нашли брандеры в таком состоянии, что любая малейшая искра могла бы взорвать их сразу же. Было даже опасно двигаться на их палубах, так как они намазали все части палубы дегтем и смолой и везде рассыпали порох. Так наш чернокожий генерал-майор представлял себе брандер. Когда я увидел их расположение, я подумал, что оно столь опасно, что я приказал оттянуть их подальше от корабля, опасаясь несчастья, особенно потому, что, судя по погоде, вполне могла ударить молния. Я дал офицерам те указания и советы, что смог, и порекомендовал им не надеяться на спички, а зажечь брандеры с помощью пистолета, и все сухие спички и другие воспламеняющиеся предметы, которые они поместили