740.
В то время я часто ужинал с некоторыми представителями британской колонии [Петербурга], которые не относились ко мне как прежде и вели себя очень сдержанно. Однако я доверительно поинтересовался у одного из них, слышали ли они какие-нибудь разговоры обо мне до моего приезда. С большим трудом я выудил из него, что сообщений было много, но главное, говорили, что я растратил доверенные мне деньги и что я никогда не приеду в Россию. Согласно другому сообщению, я не пожелал подчиниться [зачеркнуто:] *графу Орлову* приказу прибыть в Санкт-Петербург и отправился из Ливорно во Францию с деньгами и векселями на значительную сумму, и что никто не ожидал увидеть меня в России. По поведению и моих друзей, и моих врагов я начал верить, что они действительно меня не ждали. С нетерпением я уповал на возвращение императрицы из монастыря, когда услышал, что она [оттуда] отправилась прямо в свой дворец в Царское Село, куда никто не мог прибыть, если за ним не посылали, о чем, без сомнения, граф Чернышев знал741.
Между тем это не могло воспрепятствовать мне увидеть Его императорское высочество великого князя, о чем я просил графа Панина742. В это время я положил к стопам великого князя жезл капудан-паши, что был найден на его боте; этот жезл вместе с шелковым флагом тот держал при себе. Его высочество принял меня и моих сыновей с присущей ему любезностью и вниманием и был весьма доволен трофеями, которые я ему представил. Жезл был серебряный с позолотой и чеканкой в виде цветов, длиной около 20 дюймов, с большими круглыми головами (a broad round head) на каждом конце и одной посередине, как у трехбунчужного паши. Это, несомненно, были регалии капудан-паши, их мог ему даровать или у него отнять только сам султан по своей воле. Жезл хранился в малиновом чехле с ремнем, чтобы носить его на плече, а то, что его бросили, говорит о спешке, с которой турки покидали свое судно743.
Я не подходил к британскому послу лорду Каткарту, пока не понял, что на некоторое время я лишился всякой надежды видеть императрицу744. Я и мои сыновья были приняты у посла, как обычно, дружески и учтиво, мы обедали у него трижды на неделе, а еще по воскресеньям со всеми иностранными министрами. Относительно моего положения милорд сказал, что ходило немало порочивших мою репутацию слухов, которым он никогда не верил, так как они были такого свойства, что распространять их могли только люди самые бесчестные, но и он, испытывая ко мне искреннюю дружбу, тоже временами чувствовал неловкость745. Его супруга выражала те же чувства участия и дружбы, так что с этого времени я почти жил у них, и они, казалось, не делали различий между своими детьми и моими746.
Первое, что я предпринял, – послал список моих затрат во время поездки. Затраты составили 639 голландских дукатов. Спустя много месяцев граф Чернышев отрицал, что получил этот список. Мой секретарь также сообщил мне, что мне необходимо составить письменный рапорт, объясняющий причины моего приезда, и поскольку то была привычная задача, я составил рапорт следующим образом:
Рапорт
24 декабря [ст. ст.] прошлого года в Порт-Аузе на острове Парос адмирал Спиридов попросил меня прислать моего переводчика мистера Ньюмана, чтобы перевести параграф из письма, полученного им от графа Алексея Орлова, в котором граф выражал желание, чтобы я прибыл к нему инкогнито со всей возможной поспешностью, оставив адмиралу Спиридову всю казенную наличность, которая у меня была; чтобы я взял с собой мои бухгалтерские книги и векселя, которые я должен буду представить после моего прибытия графу Орлову, чтобы можно было подсчитать расходы флота, что я и сделал. Я имел честь получить от его сиятельства ответ, что я могу высадиться на берег в лазарет, соблюдая инкогнито, однако я не высадился, пока граф не удостоил меня своим посещением. Я сказал ему, что я отправлюсь под именем Говард, чему он был очень доволен и сказал, что мои апартаменты [в карантинном лазарете747] готовы для меня в любой момент, когда я пожелаю высадиться. Во время моего карантина граф просил меня отправить ему мои бухгалтерские книги, а вексели, которые были у меня, отослать господину Ратерфурду, что я и сделал, и в том у меня от него имеются расписки.
За несколько дней до завершения моего карантина я прочитал приказ его сиятельства отправляться по суше в Санкт-Петербург, что я могу взять с собой тех офицеров, которых пожелаю, а также моих сыновей и секретаря.
Поскольку мне не было известно до этого времени, что я должен отправиться в Санкт-Петербург, я не могу представить судовые журналы, которые были затребованы членами морской комиссии, месяц заседавшими для рассмотрения дела капитана Роксбурга о потере корабля «Святослав»; что же касается моих сделок, то о них я сообщал в своих письмах его сиятельству графу Панину вплоть до потери «Святослава»; а вскоре после прибытия в Порто-Мудро граф Орлов счел нужным снять с меня командование, подняв кайзер-флаг, чтобы приказать кораблям моей эскадры соединиться с эскадрой адмирала Спиридова и с теми кораблями, что были под командой его сиятельства, и оставаться под командой адмирала Спиридова; под командой адмирала Спиридова я и оставался до того, как покинул Парос, как отмечалось выше.
Я также имею честь передать здесь список моих денежных платежей наличными и чеками, приложенными к нему748, остальные бумаги вместе с основными отчетами и квитанциями отправлены в Адмиралтейств-коллегию по приказу Вашего сиятельства, равно как и шифры, и другие секретные бумаги, выданные под мою ответственность из Коллегии иностранных дел его сиятельством графом Паниным.
С каждой почтой я ожидаю бухгалтерского отчета за транспорты из Лондона, и когда он прибудет, я тотчас закрою этот отчет, и со всем этим Ваше сиятельство сможет ознакомиться.
Д. Элфинстон, контр-адмирал,
Санкт-Петербург, 4/15 апреля 1771 г.
Я оказался теперь в весьма затруднительном и неприятном положении, находя повсюду холодный прием (столь отличный от того, к которому я привык при том же дворе и от тех же людей) всякий раз, когда я появлялся при дворе у великого князя. Желая понять эти настроения, я сообщил лорду Каткарту план, который он одобрил, и написал следующее письмо графу Чернышеву:
Санкт-Петербург, 7[/18 апреля] 1771 г.
Его сиятельству графу Чернышеву.
Ваше сиятельство знакомы с тем, что в соответствии с приказами его сиятельства графа Алексея Орлова отправиться в Адмиралтейств-коллегию я предполагал получить приказ Ее императорского величества. Если же императрица не имеет для меня срочных приказов, я льщу себя надеждой, что через посредничество Вашего сиятельства я смогу получить дозволение императрицы вернуться в Англию повидать мою семью и уладить некоторые частные дела; там бы я находился в готовности вернуться по первому требованию; а если я получу такое дозволение, я [прошу] оставить моих сыновей в Императорской академии749.
Имею честь оставаться и проч. и проч. Вашего сиятельства слугой
Д. Э.
Я не получил ответа и, впрочем, не ожидал его, но спустя несколько дней мне сказали, что в Hambro* ([наверху приписано:] *Варшавской газете*750) есть статья, порочащая меня, что я якобы был отослан в Санкт-Петербург для наказания за преступления, совершенные в Средиземноморье.
Поскольку до этого ничего открыто не было сказано против меня, я был не в силах больше удерживать себя от самых горьких обличений графа Орлова и графа Чернышева. Я понесся к последнему с газетой в руке, требуя, чтобы этот абзац в газете был немедленно опровергнут, [или] чтобы сообщили, находят ли они что-то порочащее в моем поведении. Он просил, чтобы я успокоился, что в соответствующее время я получу любое удовлетворение, какое пожелаю получить. Я сказал ему, что, исходя из того, что произошло со мной с момента моего приезда, у меня нет никаких причин ожидать этого [оправдания]; что низкими уловками меня лишили возможности припасть к стопам императрицы, единственно от которой я мог ожидать оправдания, но что в особенности именно граф должен был бы видеть меня оправданным, так как через него я и был приглашен на службу.
Мы расстались не слишком довольные друг другом. Как я понял, я не мог получить никакого удовлетворения своих требований, и императрица не собиралась возвращаться еще много недель и, возможно, даже до зимы. Но чтобы ничего с моей стороны не оставалось незавершенным, я написал следующее письмо графу Чернышеву:
Санкт-Петербург. 16 апреля (ст. ст.) 1771 г.
Его сиятельству графу Чернышеву
Ваше сиятельство поймет из статьи варшавской газеты Hambro Gazette № 55 от 5 апреля, что моя честь очернена на всю Европу751! Ваше сиятельство, как я надеюсь, имеет слишком хорошее мнение обо мне, чтобы полагать, будто я могу позволить такому положению вещей сохраняться хотя бы на мгновение, и одобрит мое желание припасть к стопам Ее императорского величества с нижайшей просьбой, чтобы либо справедливость восторжествовала в отношении моей оскорбленной чести и императрица бы это продемонстрировала, либо чтобы мне сообщили о моем преступлении (если таковое имеется) и предоставили бы возможность публично защищать себя. Это, как я могу заверить Ваше сиятельство, не составит для меня трудности, какие бы обвинения ни были выдвинуты, поскольку я имею внутреннее удовлетворение полагать – и могу это доказать, – что без меня флот Ее императорского величества никогда бы не смог показать себя в Архипелаге; что без моего столкновения с настолько превосходящими силами противника никогда бы не было битвы и сожжения флота при Чесме, и что в этом деле мне выпала столь же большая доля опасности и чести, как и любому другому командующему; что мои советы или поведение не были причиной каких-либо ошибок или несчастий, которые могли случиться во время этой кампании. Напротив, если бы следовали моим советам, то Константинополь, весьма вероятно, обратился бы в пепел. Я буду ждать с нетерпением указаний Ее императорского величества, которые надеюсь получить через Ваше сиятельство.