За сим имею честь быть Вашего сиятельства слугою
Д. Э.
Не имея высокого мнения относительно откровенности графа Чернышева (я слышал, что он благоговел пред силой, но ненавидел Орловых) и весьма уповая на графа Панина, я дал графу Панину копию упомянутого письма. Так как я постоянно бывал у лорда Каткарта (с которым я сносился во всем, что предпринимал, и следовал его советам), он обращал мое внимание на характеры людей, находящихся во власти. Он советовал мне прежде всего опасаться и быть начеку с графом Чернышевым и, насколько возможно, избегать письменных сношений; что мое дело воевать, а не писать, и, короче говоря, что чем реже будут мои визиты к этому вельможе, тем лучше, поскольку нет на свете человека лицемернее, чем он752. По этому совету я посещал графа, но очень редко, хотя существует обычай для всех морских офицеров ожидать его выхода каждое утро со всеми возможными формальностями и церемониями.
26 апреля ст. ст. [7 мая 1771 г.] я получил следующее письмо от графа Чернышева:
Его превосходительству контр-адмиралу Элфинстону.
Сэр,
я очень сожалею, что не смог получить для Вас дозволения поехать в Англию, как Вы меня об этом просили, сэр, в письме на мое имя от 7 числа этого месяца [т. е. апреля]*, и я верю, что Вы бы и не пожелали отбыть до того, пока со вниманием ко всему, что стало нам известно, с Вас не снимут подозрения на основании необходимых бумаг и судовых журналов, которые все еще в Средиземноморье, но которые пришлют при первой возможности.
[На поле приписано:] *Но ни слова о моем письме от 16 апреля!*
Все, что произошло, должно быть прояснено как можно скорее, как на благо службы вообще, для которой дисциплина и субординация являются основанием, так и для Вашей личной пользы.
До того времени Вы будете здесь, сэр, получать все жалованье и почести согласно Вашему рангу, и будет выполнена договоренность о направлении Ваших сыновей в [Морскую] Академию, как Вы желали.
Имею честь, сэр, быть верным и преданным слугой Вашим
Иван граф Чернышев753.
Вскоре после этого я получил приглашение к нему на обед, от которого я отговорился, написав следующую записку:
Прошу Его превосходительство графа Чернышева соблаговолить извинить адмирала Элфинстона, который имеет честь быть приглашенным, но который нехорошо чувствует себя. Прошу также графа соблаговолить ответить на письмо от 16 прошлого месяца [апреля], которое содержало столь справедливое прошение.
Через несколько дней я набросал следующий рапорт и явился с ним к графу Чернышеву, так как он недавно обещал выплатить мне все, что было мне обещано.
Рапорт
[Я] имел честь получить приказ, подписанный Ее императорским величеством, содержащий распоряжение выплачивать мне ежемесячно 400 рублей (80 фунтов стерлингов) из средств на экстраординарные расходы. Однако по желанию графа Орлова, переданному мне адмиралом Спиридовым, остаток казенных денег был отдан последнему (флот нуждался в деньгах). Поэтому накопилась восьмимесячная задолженность, подлежащая выплате. Не располагая наличностью, чтобы заплатить себе этот долг, прошу Ваше сиятельство принять это к сведению.
Д. Э.
Его сиятельство принял рапорт с великой учтивостью и был очень опечален услышать, что я был болен; он пожелал видеть меня как можно чаще и говорил, что для меня и моих сыновей всегда есть место за его столом. Я поблагодарил его холодно, что он должен был заметить. Он сказал, что, безусловно, я должен получить оплату по моим требованиям, но я сначала должен дать ему приказ Ее императорского величества. Я ответил, что не возражаю дать ему заверенную копию, так как мне было велено никогда не расставаться с оригиналом. Этим ответом он, казалось, был не весьма доволен, и мой рапорт не был удовлетворен.
Я получил письма от моего агента мистера Тулмина и его превосходительства Мусина-Пушкина относительно требований мистера Берда оплатить месячную сумму за отпущенные в обратный путь два транспорта «Граф Панин» и «Граф Орлов», что, как я полагал, было несправедливо. Я передал это дело графу Чернышеву, который пожелал, чтобы я написал письмо Мусину-Пушкину, а он это письмо отправит. Только он просил меня послать ему письмо открытым, чтобы он озаботился написать Постскриптум. [Граф сообщил также,] что я буду удовлетворен и не понесу никакого убытка по этому счету. Соответственно я написал следующее письмо:
Санкт-Петербург, 2[/13] июня 1771 г.
Его превосходительству господину Мусину-Пушкину.
Сэр,
Господин Тулмин сообщил мне, что владелец двух транспортов «Граф Панин» и «Граф Орлов» потребовал месячной платы за каждое судно (больше, чем, я думаю, было бы справедливо заплатить). Сумма эта, по моим представлениям, образовалась из‐за их захода в противность приказам на Мальту, где без необходимости они оставались 30 дней и, покидая Мальту, не получили санитарных свидетельств. Обязательства, которые я имею перед императрицей, не допускают того, чтобы я согласился на оплату им времени, проведенного на Мальте. Если же они согласятся на вычет этого времени, у меня нет возражений, чтобы им заплатили, но под контролем и при апробации Вашего сиятельства. Если у мистера Тулмина не окажется достаточной наличности, чтобы заплатить им, не соизволит ли Ваше превосходительство принять решение по этой части, чтобы меня освободили от тех обязательств. Чтобы предотвратить судебные иски, я послал мистеру Тулмину копии данных им [транспортам] приказов, что является достаточным, чтобы показать, что у них [транспортных судов] не было никакого дела на Мальте754. Его сиятельство граф Чернышев обещал заняться этим делом, написав Постскриптум Вашему превосходительству в этом письме и дав соответствующие распоряжения.
Имею честь оставаться и проч.
Д. Э.
Я начал ежедневно находить все более двуличным моего секретаря [Джонсона Ньюмана], который не отходил ни от меня, ни от моего стола. Негодуя на то, как со мной обошлись, и на неопределенность исхода этого дела, я часто не мог удерживаться от брани в адрес графа Чернышева, а этот негодяй постоянно передавал мои слова графу и при этом настойчиво советовал мне написать Повествование о моих делах, как сказал ему граф. Ньюман утверждал, что он только желает показать что-нибудь графу от моего имени и что никто не желает мне лучшего, чем граф. Я пообещал засесть за написание, а я мог писать только по памяти; мой секретарь казался довольным, потому что убедил меня сделать это. И вот я сел за написание и закончил его за неделю, дал ему прочитать и спросил, что он думает.
Он весьма одобрил написанное и спросил, когда я передам это графу, сообщив, что он все переведет, когда я передам графу этот документ.
Побледнев от негодования, я посмотрел на него и велел передать графу, что я никогда не отдам больше ничего, написанного мною, пока военный суд не обвинит меня формально или не снимет с меня обвинений в некоем преступлении; что все мною написанное создавалось для моего личного удовлетворения и для памяти. Перед этим мне сказали, чтобы я никогда не давал ничего написанного моей рукой, так как они могут найти нечто, чтобы обвинить меня, независимо от того, имели они что-то раньше или нет. Мне посоветовали [вероятно, Каткарты] быть более осторожным в моих выражениях, особенно против Орловых; что иметь шпионов в каждом доме – обычное для правительства дело; что обо всем происходящем в домах английской колонии тотчас доносят императрице. Однако мое негодование взяло верх над моей осмотрительностью, и я произносил больше ругательств, чем хватило бы, чтобы послать 100 русских в Сибирь. Короче говоря, временами я расхаживал по моим апартаментам, словно помешанный.
В разгар этих переживаний меня разбила тяжелая подагра в обоих коленях и стопах, к которой добавилась продолжительная дизентерия. Мое раздражение усугубило это расстройство, которое тянулось два месяца, что сильно ослабило меня, а как только я смог пошевелиться, более недели меня на руках вносили в карету и выносили из нее. Добавило мне страданий и то, что во время моей болезни императрица вернулась в Петербург, а теперь пребывала в Петергофе755.
Мои силы прибывали очень медленно, и при мне были только двое моих мальчиков, потому что еще до болезни я с позором выставил своего секретаря за дверь, когда однажды утром уличил его трижды в обмане. Если бы он вернулся тогда домой, я желал отрезать ему ухо или остричь голову756, и, конечно, исполнил бы, если бы мои слуги или мой сын, имевшие больше благоразумия, не предупредили его о моих намерениях. На следующее утро я приказал выбросить на улицу всю его одежду, поспешил в ярости к его другу графу Чернышеву и рассказал, каким лгуном был этот Ньюман, думая, что граф уволит его. Но граф не отнесся к этому так, как я ожидал, и это убедило меня в том, что они действовали сообща757. Я воспользовался случаем спросить графа, как долго я буду пребывать в неизвестности, но получил уклончивый ответ, напомнивший мне о характеристике, которую дал графу лорд Каткарт.
Я вышел из себя и, поскольку вокруг не было свидетелей, подошел к двери, запер ее изнутри и приблизился к графу. Мой вид напугал его. Сотрясая кулаком у его лица, я пригрозил, что если он срочно не добьется для меня справедливости, то и сам должен будет ожидать неприятных последствий. Граф просил меня успокоиться, обнял меня и уверял, что он мне друг и что я ошибаюсь, осуждая его. Он пообещал, что все разрешится к моему удовлетворению, что он очень огорчен моим недоверием. Я сказал ему, что он не дал мне ни одного доказательства обратного и что я не переступлю более его порога, пока не добьюсь справедливости.