После размышлений я понял, что оказался в затруднительном положении. Я получил отставку, но мое доброе имя в свете было омрачено, и если бы я покинул Россию до того, как все прояснится, я бы уехал в Англию ни с чем, не имея документа, показывающего, почему я покинул службу, и был бы вынужден всем рассказывать свою историю, а люди бы сами выбирали, верить мне или нет.
Иного способа защиты, кроме встречи с Императрицей, я не находил. Через три дня после того, как я получил отставку, один из служащих Адмиралтейства принес мне мое годичное жалованье российского адмирала вместе с жалованьем моих сыновей и запиской от графа Чернышева о том, что «Императрица хотела знать, оставлю ли я сына на ее службе», на что я ответил отказом, в котором чувствовалось мое негодование. Но граф согласно его природной склонности к уловкам упустил наиболее значимую часть милостивого послания Императрицы, которая заключалась в том, что если я предпочту позволить сыновьям остаться на ее службе, она позаботится о них и об их продвижении. Если бы это послание пришло ко мне так, как должно было, кажется, я бы не смог такого предложения отклонить.
Я получил свое жалованье774, но мне не были оплачены ни дорожные расходы, ни пенсия или столовые расходы, ни мое английское половинное жалованье775, мне полагающиеся, хотя я отправлял трижды свои счета графу Чернышеву, к которому теперь и отправился. Всего сумма выходила в 11 тысяч рублей. Столовые деньги он признал, но сказал, что ничего не знал ни о моей пенсии, ни о половинном английском жалованье. Я сказал ему, что относительно моего половинного жалованья у меня есть только его честное слово, данное в бытность его послом, но когда он заявил, что ничего не знает о моей пенсии – в то время как соглашение об этом у меня было, подписанное его рукой, – уже не приходилось удивляться, что он не сдержал своего слова. Но если бы мне все остальное выплатили, то я и минуты не стал бы ждать своей пенсии, а, добравшись до Англии, я бы послал это соглашение лорду Каткарту, который показал бы его графу. Лето клонилось к закату, так что мне следовало в течение пяти-шести недель отправляться самому или отсылать сыновей.
Я пожаловался графу Панину и передал ему копию списка с указанием того, за что мне еще должны заплатить. Но он по обычной своей лености только кормил меня обещаниями, и каждый день приносил мне разочарования776. Поскольку я теперь чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы отправиться ко двору, я сообщил графу Панину, что мне необходимо проститься с Ее величеством и великим князем, которым я обязан столькими милостями. Такое требование было столь обоснованным, что ему трудно было отказать мне. Я выглядел очень радостным и счастливым от того, что уезжаю.
Он назначил для этого следующий понедельник (разговор происходил в субботу777), сказав, что поговорит с придворным камергером, и назвал мне его имя.
В воскресенье я обедал у лорда Каткарта, и когда мы остались после обеда одни (с нами была только леди Каткарт), разговор перешел на обсуждение моего неприятного положения и на те его последствия, что могут произойти, когда я вернусь в Англию. Каткарты не могли не выразить свои сожаления, а столь чувствительная и расположенная ко мне леди Каткарт не могла сдержать слез.
Я предложил передать Императрице короткую Записку (Memorial), на которую полагал все мои надежды, и это казалось мне единственной возможностью, так как другой подобной мне уже не представится. Милорд отговаривал меня предпринимать этот шаг как противоречащий законам страны и придворному этикету778. Я ответил, что, когда я был в фаворе, я делал подобное и мои бумаги принимались, и что пусть во мне увидят чужака, незнакомого с обычаем. Милорд сказал, что он не будет отвечать за последствия. После долгого разговора я горячо настоял на своем, сообщив, что все последствия беру на себя, и миледи приняла мою сторону, сказав: «Вперед, адмирал, вы можете чувствовать себя уязвленным в столь тяжком и критическом положении; а потому садитесь за мой стол и пишите как можно короче, не думая ни о ком, а я переведу на французский. Вы сможете скопировать его [французский перевод] до того, как поедете утром ко двору».
Я сразу же в их присутствии сел, написал прошение, получил одобрение, и миледи, заняв мое место, перевела его на французский:
Контр-адмирал Элфинстон смиренно припадает к стопам Ее императорского величества.
Он думает, что в то время, когда имел честь служить Вашему Величеству, он не сделал ничего, что может запятнать безупречную репутацию, с которой он вступил на Вашу службу. После его приезда сюда он просил его превосходительство вице-президента Адмиралтейств-коллегии графа Чернышева в письме от 16 апреля оправдать его от всех предполагаемых обвинений или формально его обвинить и предоставить возможность публичной защиты перед военным судом, но он теперь просто получил свою отставку, не будучи ни обвинен, ни оправдан.
Он смиренно молит Ваше императорское величество пожаловать ему любым способом, какой Ваше величество сочтет возможным, свидетельство, удостоверяющее его усердие, храбрость и добрые намерения, с которыми, как он думает, он имел честь служить Ее императорскому величеству, и, таким образом, с честью вернуть его в его страну.
На следующее утро я подготовил свое Прошение, но все еще думая, что оно недостаточно убедительно, и желая нанести удар по графу Чернышеву, позабыв про совет доброй леди Каткарт, я не смог отказать себе в праве положить между листов Прошения копию того же формата письма графу Чернышеву от 16 апреля. Положив бумаги в карман, я отправился ко двору.
Я спросил [упомянутого графом Паниным] камергера, но его не нашли. После долгих расспросов мне сказали, что другой дворянин выполнял в тот день эти обязанности. Когда я его нашел, оставалась минута до того, как я упущу свою возможность, поэтому, живо подойдя к нему, я сказал, что по приказу графа Панина меня нужно представить Императрице. Когда она была близко от меня и протянула руку, которую я поцеловал, я вытащил правой рукой бумагу из кармана и до того, как поднялся, отдал ее императрице. Она держала ее открытой в своей руке до того момента, как покинула комнату, а это произошло через мгновение. Тогда весь двор загудел, передавая из уст в уста: «Он передал бумагу императрице, что бы это было?!» Так как это был беспрецедентный шаг, все были поражены.
Императрица отсутствовала не долее, чем потребовалось для прочтения содержания бумаг, и граф Захар – старший Чернышев, вице-президент Военной коллегии – вышел от императрицы. В великой спешке он стал протискиваться сквозь толпу. Когда он проходил поблизости от меня, его лицо было багровым, и он смерил меня острым и весьма выразительным взглядом; казалось, он очень спешил.
Вскоре вышел сэр Чарльз Ноулс и сообщил мне, что бумаги, которые я передал императрице, вызвали у нее некоторые эмоции (some emotion), так как она спросила графа Захара, где его брат. Он ответил, что тому нездоровится. «Скажи ему, – произнесла императрица, – что он должен прибыть ко мне к трем [нрзб., можно прочитать: восьми] часам пополудни».
Сэр Чарльз сказал мне, что он [граф И. Г. Чернышев] не был болен, так как он оставил его в четверть двенадцатого таким же, каким тот обычно и был779.
На следующее утро я получил через секретаря графа Чернышева послание с пожеланием графа немедленно говорить со мной. Я предполагал, что мое Прошение и письмо причинили ему неприятности. Я явился к нему, он придвинул мне стул, чтобы я сел с ним рядом, и отметил, что я неважно выгляжу и очень бледен. Я сказал ему, что это совершенно естественно после столь продолжительной болезни и того, что со мной приключилось. Затем он вынул из‐за пазухи какие-то бумаги и развернул одну из них – я заметил, что это был список моих денежных претензий. Он начал отмечать те пункты, по которым будет мне оплачено; но мою пенсию и английское половинное жалованье, составлявшее 3000 рублей, он не считал возможным оплатить.
Однако Императрица выдала мне вексель на сумму в 5 тысяч рублей, который я мог обналичить через господ Томпсона и Питерса; этот чек он передал мне в руки для оплаты мне и моим сыновьям расходов на возвращение в Англию. Он сообщил, что я должен буду получить письмо с изъявлением одобрения моей службы, и спросил меня, удовлетворен ли я. Я ответил, что удовлетворен всем, чем Императрица соизволит меня пожаловать780.
Спустя два дня я появился у него, чтобы узнать, когда я получу то, что мне причитается, или по крайней мере то, что он считал мне полагающимся, а в том, что касается моей пенсии, я должен буду искать иные пути, чтобы получить ее. Он, казалось, был весьма удивлен, спросив: разве я не выдал Вам 5 тысяч рублей?
[На полях приписано:] *Когда адмирал Арф, датчанин, получил свою отставку, ему были пожалованы 5000 рублей как милость.*
[Я ответил:] «Да, сэр, Вы мне их выдали, но и они не покрывают того, что мне должны, и я понимаю, что эти деньги мне были даны как милость и для покрытия расходов на проезд». Он сказал, что я не должен более ничего ожидать, так как он слышал, что я уже забрал разрешение на выезд, что яхта должна ожидать меня, чтобы доставить меня, моих сыновей и слуг в Кронштадт, и граф Панин выдаст мне письмо* и выпустит документы, которые дозволяли бы мне оставаться не долее означенного срока и не потерять возможности для выезда. Я ушел от него с решением никогда более к нему даже не приближаться.
[На полях приписано:] *Ни один человек не может выехать из России без пропуска от Коллегии иностранных дел или не сообщив своего имени в