Нечто подобное мы наблюдаем на рубеже первого и второго десятилетия XX века. Если сравнить пуантели конца 1900-х с гуашами 1911 года, образующими неопримитивистскую провинциальную серию, то и в них, несмотря на противоположные образные концепции и различие материалов (масло — гуашь), есть сходство приема: белые и желтые пятна пуантели «Пейзажа с желтым домом» находят отклик в нетвердом контуре фигур «Провинции».
При переходе от, условно говоря, фовистских гуашей 1911 года к раннему «крестьянскому кубизму» связующим звеном оказывается своеобразное истолкование движения. И тут и там фигуры трактованы в застылых позах, свидетельствующих об завершенности определенной фазы движения. Иногда оно бывает весьма динамичным — как, например, в «Полотерах» или в «Купальщике», — но тем не менее всегда фиксируется, останавливается. Фигуры как бы застывают, исчерпывая свои динамические возможности. Эту особенность нельзя отнести к стилевым приемам — скорее здесь проявляется общность, обусловленная принципами истолкования проблемы времени и пространства.
Иной вариант перехода обнаруживаются в поздние годы, когда в момент успешной и напряженной работы над второй крестьянской серией на рубеже 20-30-х создается «Торс (Первообразование нового образа)», по смыслу противоположный картинам «Сложное предчувствие (Торс в желтой рубашке)» или «Крестьянка», а по стилю — весьма им близкий. На почве одной и той же постсупрематистской живописно-пластической системы в ситуации противостояния оказываются две противоположные версии истолкования человека: в первом случае — богооставленной, одинокой и обреченной фигуры на фоне бесконечной Вселенной; во втором — совершенной личности, идеально вписанной в бесконечное и вселенское пространство. Переход осуществляется в пределах стиля, обеспечивая на некоторое время сосуществование двух различных по содержанию версий.
Обратим теперь внимание на то, как осуществляется переход от кубизма к кубофутуризму. В «Уборке ржи» начинает ощущаться кубофутуристическое предчувствие. Однородные формы цилиндрических фигур крестьян и стогов-цилиндров на первом плане составляют устойчивую композиционную схему; в верхней части картины они получают как бы самостоятельный импульс движения, выходят из-под контроля кубистической уравновешенности и становятся носителями безотчетного и необузданного ритма, готового разрушить первородную статику. Здесь намечается лишь самое первоначальное отклонение от «чистокровного» французского кубизма, в котором присутствует та же гомогенность живописной материи, но отсутствует присущий картине Малевича контраст крупных и мелких форм. Он-то и намечает диалог кубистической статики и футуристической динамики. В том же 1912 году эта тема развивается в «Плотнике», где зафиксированная застылость позы (о чем шла речь выше) и строгое профильное изображение фигуры входят в контраст с формами разрубленных бревен, повернутых в разные стороны и заполоняющих торцовыми полукружиями всю плоскость картины.
Наконец (это отмечают все исследователи), тогда же (1912) у Малевича появляется несколько картин, безусловно свидетельствующих о проникновении в его творчество очевидных черт футуризма[214], — «Утро после вьюги в деревне», «Точильщик», «Женщина с ведрами». Мы знаем, что были и другие работы такого типа. На фотографии экспозиции персональной выставки, состоявшейся в 1919 году в рамках 16-й Государственной, рядом с перечисленными фигурируют по меньшей мере еще три картины с изображением плотника, двух плотников и группы крестьян[215]. Все эти произведения — в том числе и последнее, которое можно отождествить с картиной «Крестьяне на улице», выставлявшейся в «Союзе молодежи» на рубеже 1913-1914 годов, — ясно говорят о намерении Малевича произвести некие эксперименты с пространством, формой, временем и движением.
В «Утре после вьюги», построенной на, казалось бы, привычном приеме вхождения в сценическое пространство с помощью диагональной доминанты композиции, ощущается борьба с пространством реальным. Оно осваивается не движением внутри него двух фигур, идущих по улице, не плоскостной редукцией, а методом «свертывания» пространства в своеобразную «упаковку», составленную из домов, сугробов и деревьев. Причем все элементы деревенского пейзажа абстрагированы и обезличены, сохраняя в себе лишь признаки материи вообще, отчего и пространство приобретает оттенок непричастности к конкретному месту и времени. Ясно, что в таких условиях один из главных рычагов футуристической выразительности — конкретное время — остается неосвоенным. Объем, трехмерность предмета, конструктивная целостность, известная композиционная замкнутость как условие существования кубизма противостоят друг другу, и это противостояние выступает как непременный признак кубофутуризма.
К контрастирующим категориям добавим статику и динамику, которые в силу исконной противоположности остаются неслиянными, но как бы сожительствуют, насколько возможно, приближаясь друг к другу. (Эти противоположности добьются полного единства в супрематизме.) Можно было бы сделать вывод о том, что кубофутуризм выступает как механический союз не до конца реализованного кубизма и недовоплощенного футуризма, если бы не новое качество, рождающееся в результате.
Одним из центральных произведений кубофутуристического периода творчества Малевича (да и всей русской живописи) является «Точильщик». В основе его композиции — колесо, что вполне естественно для футуристического замысла. Через год — в «Швейной машине» — вновь появится колесо. В обоих случаях мы имеем дело с допотопными механизмами, привлекавшими внимание русских живописцев и оставшимися незамеченными итальянцами. Точильная или швейная машина, самовар — достаточно типичный набор предметов для русского кубофутуризма. Коллеги Малевича могли бы добавить к этим вещам стенные часы-ходики, утюги, подносы и другие предметы домашнего обихода. Такая общность мотивов ставит русский кубофутуризм в особое положение, если сравнить его с французским (изысканным набором скрипок или трубок) или с итальянским (тоже колес, но автомобильных или мотоциклетных, а также пушек или пропеллеров). Разумеется, Малевич знал более усовершенствованные и мощные механизмы — вспомним хотя бы машину для обработки сахарной свеклы, которую он описывал в воспоминаниях детства, однако не счел нужным воспроизводить ее формы в живописи. Но это лишь повод для внешнего сравнения. Важнее проанализировать композиционные и живописные принципы, поставившие рассматриваемые произведения на то место, которому присвоено имя кубофутуризма.
В «Точильщике» Малевич поначалу хотел, видимо, раскрутить колесо точильной машины. Но «принцип мелькания» (подзаголовок картины) проявился не в вертящихся колесах, не во множестве пальцев, держащих нож и прижимающих его к колесу, или ступней, нажимающих на педаль (хотя все это есть в картине, свидетельствуя о прямом воздействии итальянских футуристов), а в дроблении форм, создающем не внешнее, а «внутриатомное» движение, — оно выявляет приоритет материи над предметом и как бы уравнивает фигуру и вещь. Замечу попутно, что во французском кубизме — не только у Глеза или Метценже, но и у Пикассо и Брака — в фигурных композициях всегда сохраняется разница между трактовкой фигуры и фона, тогда как в «Точильщике» — а вслед за ним и во многих произведениях Поповой, Клюна или Удальцовой — она исчезает. Возвращаясь к Малевичу, подчеркну, что футуристическая энергия реализуется в «мелькании» форм — неких воплотителей материи, а кубистическая структурность — в обретении достаточно однородных элементов, способных составить любую конструкцию, на данном этапе воссоздающую в той или иной мере реальное явление, но внутренне готовую к беспредметности. В органическом союзе этой структурности и энергии «мелькания» заключены новизна кубофутуризма и одновременно — предвестие супрематической концепции.
Коснусь и еще одной картины из той же группы — «Крестьяне на улице». Разумеется, по старой фотографии, дающей вид лишь сбоку, трудно подвергнуть произведение всестороннему анализу. Обращу внимание на его примечательную особенность: фигуры крестьян, изображенных в центре композиции, бросают тени в разные стороны — так, как будто источник света находится где-то в центре, между фигурами, хотя ясно, что он отсутствует. Можно лишь представить, что сам художник находится в этом центре и проецирует тени от фигур как некое продолжение своего взгляда. Запомним это обстоятельство, ибо в такой позиции заложены некоторые особенности более поздних кубофутуристических картин.
Вернемся к «Точильщику» — вернее к той картине, которая в обозначенном выше ряду следует за «Точильщиком». Речь идет о «Женщине с ведрами». В ней еще более последовательно выражено устремление художника к установлению однородных элементов формы (в данном случае конусообразных) как некоего строительного материала. Граница беспредметности еще более приблизилась — сюжет и предмет почти исчезли. Полностью была подготовлена почва, которой воспользовались многие современники Малевича в середине 1910-х годов, прямо перейдя от системы, воплощенной в «Женщине с ведрами», к концепции беспредметности. Но это произошло позднее, когда супрематизм был уже открыт. А пока Малевич остановился в своем развитии на той точке, за которой, казалось бы, сразу же мог последовать переход к новой системе. Малевич оказался первым на пути к открытию супрематической беспредметности. Ему предстояло совершить скачок в новое качество. И он готовил его как бы с разных сторон. В 1913 году работа над оформлением оперы «Победа над солнцем» вновь подвела художника вплотную к супрематическому прорыву, однако он опять не произошел — понадобилось кубофутуристическое творчество. Этот «кубофутуризм 2» (1913-1914) довольно существенно отличался от того кубофутуризма, который был рассмотрен выше.
Возникает вопрос: зачем Малевичу новая кубофутуристическая атака? Сам художник ссылается на алогизм как отличительную черту русского кубофутуризма и, следовательно, необходимый этап развития живописи. Многие исследователи (в особенности Е.Ф. Ковтун) также придают решающее значение алогизму, тем самым как бы разрешая выдвинутую всем ходом малевичевского развития загадку. Действительно, алогизм расчищал дорогу «Черному квадрату», снимал с художника обязанности, связанные с прежними представлениями о целях творческого акта. Но только ли в этом дело? Не было ли каких-то иных специфических качеств в кубофутуристических картинах 1913-1914 годов — качеств, выводивших мастера к супрематизму как к некоей неизбежности? Запомним этот вопрос и постараемся на него ответить.