умел удержать своё достоинство на должной высоте и предупредить самые тяжкие последствия, могущие быть, например, от дробления сил или от манёвров в Силезии совместно с Лаудоном»[306].
И, наконец, г-н Масловский заключает, что Салтыков «нисколько не повинен в столь малой результативности своих блистательных побед». «На это… могущественно влияли как чисто стратегические требования обстановки, так и крупные ошибки русской дипломатии, которая, находясь в полной зависимости от графа Кауница, не дала главнокомандующему… исходных данных политической обстановки, нужных ему для правильного решения своей специальной задачи»[307].
Но всё-таки царица могла гордиться этой кампанией: ведь Фридриха II крепко поколотили. Он и сам признавал своё поражение, а впоследствии, подзуживаемый демоном версификации, переложил это и на стихи, которые адресовал Вольтеру:
La fortuna inconstante et fiére
Ne traite pas ses courtisans
Toujours d’égale maniere.
Ces fous nommes héros et courent les champs,
Couverts de sang et de poussiére,
Voltaire, n’ont pas tous les ans
La faveur de voir le derriere
De leurs ennemis insolents.
Pour les humiler, la quinteuse déese
Quelquefois les oblige eux-mémes á le montrer.
Oui, nous l’avons tourne dans un jour de detresse.
Les Russes ont pu s’y mirer.[308]
Глава тринадцатаяКампания 1760 г. В Силезии
Война уже начинала тяжело отзываться на некоторых державах: и не только на короле прусском, на чьих глазах последовательно уничтожались все его ресурсы, или на Австрии или России, неистово вцепившихся одна в Силезию, а другая в Восточную Пруссию, но более всего на Франции, которая то побеждала в Германии, то терпела там поражения, а за пределами Европы теряла все свои колонии.
Попытка сепаратного мира между Англией и Францией не удалась, британцы ещё не прибрали к своим рукам все владения в Индии и Америке, и поэтому Питт считал долгом чести защищать дело Фридриха II.
Франция продолжала истощать свои силы в Европе и окончательно губить себя за её пределами ради австрийских интересов. Что касается России, то Людовик XV не только отклонил все её предложения о более тесном союзе, но у него сохранялись и все предубеждения против этой державы, о чём свидетельствуют инструкции, врученные 16 марта 1760 г. барону де Бретейлю, направлявшемуся в Петербург в качестве полномочного посланника и помощника маркиза де Лопиталя, а также как агента «Секретной корреспонденции» и негласного наблюдателя за официальным посланником:
«Здравая политика не дозволяет допустить того, чтобы петербургский двор воспользовался всеми преимуществами его ныне авантажного положения для увеличения своего могущества и расширения границ империи. Располагая территорией, почти столь же обширной, как и земли всех великих государей Европы вместе взятые, и не нуждаясь в большом количестве людей ради поддержания собственной безопасности, сия страна способна выставить за своими пределами грозные армии; торговля её простирается до границ Китая, и с лёгкостью, равно как и за короткое время, она может получать оттуда товары, кои другие нации добывают для себя лишь посредством длительных и опасных плаваний; русские войска ныне уже закалились в битвах. Абсолютное и почти деспотическое правительство России вполне основательно внушает опасения своим соседям и тем народам, кои могут подпасть под таковой же гнёт после её завоеваний. <…>
Когда московитские армии впервые явились в Германии[309], все просвещённые дворы почувствовали, сколь важно внимательно следить за видами и демаршами сей державы, чьё могущество становилось уже угрожающим. <…> Кто знает, не раскаются ли императрица-королева[310] и её наследники за выбор такового союзника? <…>
Зверства русских в Польше в 1733–1734 гг., их осада противу всех законов справедливости вольного города Данцига, каковой подвергся жестокой каре за одну только попытку защитить свои права; содержание в унизительном и жестоком плену французского посланника[311] и трёх французских батальонов вопреки условиям капитуляции; непристойное обращение с другим королевским посланником[312]; высокомерные требования для своих государей императорского титула; её неверность в исполнении последнего договора с турками[313]…; вмешательство во внутренние дела Швеции; то, как она обращается с поляками уже в течение трёх лет; виды, провозглашённые ею относительно разграничения Российской империи и Польши; наконец, всё устройство и сами действия России, форма её правления и состояние войска — всё сие заставляет каждого государя, заботящегося о безопасности и общественном спокойствии, опасаться усиления сей державы[314].
Вышеизложенного более чем достаточно, чтобы король полагал весьма желательным отказ российской императрицы от претензии на Герцогскую Пруссию[315]…»[316]
Недоверие и зависть Людовика XV к постоянно возрастающей мощи России были столь сильны, что, когда в своих июльских «Инструкциях» 1759 г. герцог Шуазель рекомендовал маркизу де Лопиталю изыскать какой-либо способ восстановления мира между Австрией и Пруссией при вооружённом посредничестве России, король категорически осудил действия своего министра иностранных дел и предписывал барону де Бретейлю: «Надобно почитать весьма благоприятным для интересов короля, что маркиз де Лопиталь… упустил ту возможность, каковая была столь настоятельно ему рекомендована»[317].
На фоне подобной холодности версальского двора Россия делала робкие попытки сближения с Веной. В тайне от французов обе державы подписали в Петербурге трактат и конвенцию[318]. В отдельных и секретных статьях последней предусматривалось, что оба императорских двора будут стремиться получить для себя возмещение за счёт прусского короля: один — возвращением Силезии и графства Глац, другой — окончательным присоединением Восточной Пруссии.
В плане новой кампании, подписанном Елизаветой 11 мая 1760 г., решимость продолжать войну изложена с категорической определённостью: «Необходимость заставляла нас рано или поздно самим начать эту войну, если бы даже король прусский не начал её, ибо этот прежде от всех своих соседей зависевший государь[319]захотел наконец все дворы привесть в зависимость от себя; он всего от всех требовал, а сам никогда ни в чём не хотел удовольствовать и начатием настоящей войны показал, что не позволит, чтоб венский двор сделал малейшее движение в собственных землях своих»[320].
Елизавета сказала австрийскому посланнику графу Эстергази: «Я не скоро решаюсь на что-нибудь, но если я уже раз решилась, то не изменю моего решения. Я буду вместе с союзниками продолжать войну, если бы даже я принуждена была продать половину моих платьев и брильянтов»[321].
Решение продолжать войну требовало средств. Три тяжёлые кампании, проводившиеся по большей части более чем за тысячу километров от границ империи, множество боёв и четыре генеральные баталии явились для русской армии нелёгким испытанием. А восполнение потерь составило в 1759 г. всего 8–9 тыс. рекрутов, хотя только после Кунерсдорфа Салтыков просил 30 тыс. 29 сентября вышел указ о рекрутском наборе, однако призванные под знамёна не могли сразу же прибыть к армии. Были опустошены внутренние резервы и гарнизонные полки. Командовавший в 1760 г. на Украине генерал Бутурлин заявил, что для охраны этой обширной страны, имеющей весьма протяжённую границу с турками и татарами, в наличии всего 3651 драгун и 7 тыс. чел. ландмилиции.
Вновь возникла идея брать рекрутов в Восточной Пруссии. Генерал-губернатору Корфу опять пришлось защищать своих подопечных. Ссылаясь на более или менее точные вычисления, он доказывал, что вся провинция не может выставить свыше 500–600 чел. Стоит ли при столь незначительном числе идти на риск, принуждая пруссаков сражаться с их собственным королём? Воинская обязанность была заменена для новых подданных царицы необременительным налогом и гужевыми повинностями.
Другие меры касались реорганизации самой армии. Решились наконец покончить с Обсервационным корпусом, столь скверно проявившим себя при Цорндорфе и Кунерсдорфе. Составлявшие его полки были расформированы, а из лучших солдат образовали как раз те артиллерийские полки, о которых столь пёкся граф Шувалов и которых не существовало ещё в большинстве европейских армий. Согласно первоначальному плану генерал-фельдцейхмейстера сформировались три артиллерийских полка усиленного состава: два полка артиллерийских фузилёров[322] и один канонирский. Впоследствии появились ещё и другие, так что к концу 1760 г. в армии насчитывалось 14 тыс. артиллерийских солдат, в то время как при Цорндорфе их было всего 1576. Остатки Обсервационного корпуса влились в пехотные полки действующей армии.
Поскольку Салтыков пожелал довести число донцов до 6 тыс., на Дону был объявлен новый набор, однако весь наличный штат удалось пополнить всего до 5 тыс. Фельдмаршал просил также 2 тыс. малороссийских казаков для охраны путей сообщения в тылах армии, и под командою Чеснокова начали формироваться украинские «полевые полки».