Тем временем в Киев входили товары Долгорукого, катились возы, запряженные конями и волами, горбатые верблюды тащили высококолесные половецкие каталки, за возами суздальцы гнали волов, свиней, овец – все для голодного Киева.
Завоевать город – даже самый большой – просто. Попробуй его накорми!
На этот раз не было среди суздальцев речи о том, что ждет их в Киеве мед, жито и просо. Шли из самых вятичей по голодной, опустошенной зимними метелями и жгучими весенними ветрами земле, князь Юрий вынужден был стоять то там, то там, пока из Суздаля придут новые и новые товары, чтобы хватило не только для войска, но и для киевлян.
Потому-то, пока в Софии шел торжественный молебен, по Киеву резали волов и овец, кололи вепрей, жарили на кострах мясо, ставили ведерки с пивом; собаки грызлись за потроха, люд радостно суетился, толкался, кричал, смеялся, стояли и сидели на чем попало, всовывали головы в ведерки с пивом, пили и, подняв ведра, макали в пахучий напиток усы, бороды, носы, вои пересмеивались с девчатами, детвора суетилась, будто на пожаре, все смешалось в радости и сытости: чужие и свои, старые и молодые, девки и бабы, дети, псы, головы, сорочки, чубы, смех, брань, похвальба, угрозы.
– Когда пью, не разливаю!
– Отстань, не мешай!
– Пусть легонько икнется!
– Сыночек мой!
– Дай хоть пальцем прикоснуться!
В суматохе и неразберихе пытались найти своих – кто с надеждой, а кто и безнадежно. Кричко с Иваницей тоже блуждали по торговищам и по дворам в надежде повстречать Сильку. Дулеб пошел куда-то на княжеский молебен, Иваница не захотел; зачем было торопиться попасть на глаза князю, который так с ним обошелся? Случайно встретил Кричка, теперь ходили вдвоем, все более убеждаясь мысленно в том, что Силька, подобно всем, кто был ближе к князьям или же хотел к ним присоседиться, там, в Софии, толкаются друг перед другом, вытягивают шеи, не знают, куда и смотреть: на епископов ли под Орантой или же на полати, где стоит Долгорукий с князьями и воеводами. Такова суетность людская.
Так в бесконечных блужданиях очутились они возле Ярославова двора, где в золотой гриднице готовилось, видно, великое пиршество для Долгорукого и его приближенных людей, потому что у коновязи стояло множество коней, привязанных к серебряным кольцам; пахолки нетерпеливо посматривали на Софию, откуда должны были прийти князья и засесть за столы, а уж тогда что-нибудь перепадет и тем, кто возле коней, потому как едят да пьют не только за столами, но и под столами, и в закутках да закоулках, и неизвестно еще, где едят больше и лакомее.
Какая-то суздальская, видно, жена въехала на Ярославов двор на возу, распрягла коней, бойко покрикивая на пахолков; Иваница тотчас же толкнул слегка своего товарища в спину, показывая ему, чтобы продолжал блуждание по Киеву без него, а сам, еще не веря собственным глазам, начал осторожно приближаться к дерзкой женщине, которая не побоялась пригнать свой воз на княжеский двор.
В белой сорочке-теснухе, с толстой косой, небрежно переброшенной через плечо наперед, гибкая и ловкая в малейшем движении, распрягала коней… Оляндра! Та самая Оляндра, которую множество раз видел он из суздальского поруба, до потемнения в глазах завидовал дружинникам с заросшими харями, которые могли веселиться с такой щедро-доступной, манящей, привлекательной женщиной.
Оляндра!
Иванице все еще не верилось, он подошел ближе, встал за спиной у женщины, она почувствовала его присутствие, обернулась к нему всем своим телом, твердые округлости ощущались под тесной сорочкой так, будто Иваница прикасался к женщине; Оляндра отбросила назад свою тяжелую светло-русую косу, прищурилась хищно и сторожко.
– Ты чего? Гнать меня отсюда надумал?
– Вот уж! – растерянно улыбнулся Иваница. – Да разве же я княжеский прислужник?
– Чего же смотришь?
– Видел тебя когда-то – вот и смотрю.
– Где же видел?
– А в Суздале.
– Ври больше! Был там?
– Вот уж! И у самого князя Долгой Руки в палатах был, и поруб изведал. Там тебя и видел.
– Не была в порубе.
– Зато возле него бывала. Со стражей возилась, а я скрежетал зубами.
– Из поруба?
– Ну да!
– Ну и дурак еси.
– До сих пор не верю, что стоишь передо мной. Вот протяну руку и…
– А ты протяни…
– Боюсь – исчезнешь.
– Не исчезну. Пришла в Киев, хочу тут быть. Вырывца моего убили под Переяславом. Боярыней хочу быть за Вырывца.
– А где же те? – не слушая ни про Вырывца, ни про боярыню, спросил Иваница, будучи не в силах оторваться от своих болезненно-сладких воспоминаний.
– Кто?
– Ну… Те, которые водили тебя тогда… Водили и возвращались… А тогда ты приходила да брала себе нового. Готов был разорвать тебя!
– Не шуми, дурак! Разве о таком вспоминают?
– Где же они?
– А я знаю?! Наверное, там.
– Где?
– В Суздале. Стерегут поруб.
– Там кто-нибудь снова сидит?
– Может, и сидит. Ежели и нет никого, поруб все едино стерегут. Потому как может пригодиться. Князь без поруба – не князь.
– Что же будешь делать в Киеве?
– А твое какое дело? С мужиками спать буду!
– Вот уж! Снова пойдешь к тем, которые стерегут порубы?
– Могу и к тебе прийти. Дождись ночи.
– Там ходила и днем.
– Это там. В Суздале любви много, ночей не хватает.
– Почему думаешь, будто только в Суздале? А в Киеве?
– Киев беден на любовь. Потому и пришла сюда. Принести любовь.
Как всегда, к несчастью Иваницы, откуда-то прибрел сюда Петрило. Иваницу он едва ли и заметил, зато сразу же увидел Оляндру, разгневался на нее, но, вспомнив, что должен расчищать дорогу Долгорукому, который уже спускался с софийской башни, чтобы вести своих приближенных на пир, набросился на женщину, зашипел:
– Прочь! Князья идут!
Оляндра ничуточки его не испугалась, отрезала со смехом:
– А мне князья и надобны! А ты ни к чему!
– Цыц! – попятился от нее Петрило. – Знаешь, кто я?
– Кто же? – подмигивая Иванице, не столько из большой благосклонности к нему, сколько из-за необходимости иметь сообщника, насмешливо спросила Оляндра.
– Петрило! Слыхала?
– И слыхать не хочу! Мне князь надобен! Долгая Рука!
– Прочь! – перепуганно наставил на нее руки Петрило, но уже было поздно, потому что князья шли от Софии, сверкало на солнце драгоценное оружие, играя самоцветами, тусклым золотом светились одеяния иереев; впереди всех, помолодевший, высокий, улыбающийся, широко шагал князь Юрий в наброшенном поверх льняного белого наряда дорогом корзне, уже не босой, а в сафьяновых зеленых, шитых перлами сапогах на серебряных каблуках.
Юрий охватил жадным взором все: и костер, на котором варили и жарили, и ведерки с пивом, и суету людскую, и зеленое спокойствие деревьев, и голубой простор неба, и широкий двор Ярославов, где когда-то бывали конные ристалища, и бесконечную коновязь с серебряными кольцами, и неожиданный на княжеском дворе простой суздальский воз с убогим скарбом, и пригожую женщину возле него…
Петрило согнулся чуть ли не вдвое, сверкнул на Юрия уже не злым, как на всех, кто ниже, а по-собачьему острым взглядом:
– Княже, милый! Петрило есмь. Восьминник в Киеве. Тебе и хочу служить, как было уже не раз. Спасал тут лекаря твоего приближенного.
– Петрило? – засмеялся Долгорукий. – Толще стал или старее? Иди с нами, коли ты уж тут. А это Иваница? Лекарь, – Долгорукий поискал глазами среди князей и воевод Дулеба, но не нашел, хотя и знал, что тот должен быть где-то здесь, – лекарь, почему же ты покинул своего товарища? Иваница такожде люб нашему сердцу. Пошли с нами, Иваница.
– Вот уж! – пробормотал Иваница. – После поруба да на пиршество?
– Злопамятен! – удивился Юрий. – Не забыл про поруб! Повинюсь перед тобой при всех. Иди с нами.
– А я? – выскочила вперед Оляндра. – А меня тоже пригласишь, княже? Мой Вырывец под Переяславом… Боярыней меня сделать должон! Боярский двор мне в Киеве за моего Вырывца! Все стояли, а он побежал на Изяслава! Ты и сам стоял, а Вырывец побежал!
– Ну, – Юрий растерянно развел руками, – что мне делать с такой суздальчанкой? Зовешься как?
– Оляндра!
– Иди с нами, ежели хочешь.
– А и пойду!
Князь Андрей что-то прошептал Юрию на ухо. Долгорукий вздохнул. Оляндра тем временем втиснулась между Юрием и его сыном, словно так оно и надлежало, была там и княжна Ольга, но для нее теперь не стало места возле отца, ее медноватые волосы сверкали где-то дальше, рядом с красным нарядом Берладника, так что киевляне, которых вмиг набилось полон двор Ярославов, не знали, на кого раньше смотреть надлежит: на князя ли Юрия, на молодую ли княжну, на роскошного ли в своей красоте Берладника, рядом с которым блекли самые видные мужи, или же на беспутную Оляндру, которая пролезла к князьям и извивалась среди них, босая, в тесной сорочке, будто блудница вавилонская.
Такого в Киеве никогда еще не видывали.
А Долгорукий, словно бы оправдываясь и перед киевлянами, и перед своими, и перед осуждающими взглядами иереев, привлек к себе Дулеба:
– Вот, лекарь, княжеская доля: власть всегда выше человека, власть нависает над тобой даже тогда, когда ты добыл ее собственными усилиями и заслугами. Чем превзойти власть? Все князья, лишаясь власти (а лишаются они ее неизбежно, хотя бы и после смерти), могут продлевать свое существование лишь благодаря тем людским поступкам, которых не позволяло их положение. Следовательно, поступки вопреки положению.
– А я ничего тебе не говорю, княже. Рад видеть тебя в Киеве, здоровью твоему рад.
– Считаешь, помолодел?
– Всем это видно.
– Лишь бы ты не ошибся.
– А возле такой жены, как Оляндра, и вовсе моложе станешь, улыбнулся Дулеб.
– Князь должен дать мне боярский двор! – тотчас же вмешалась Оляндра. – Ты, княже, добрее всех! Ты пожалеешь бедную женщину!
– Доброты княжеской на всех женщин не хватит, – сказал Долгорукий с сожалением. – И человечности также не хватит. Ни для народа, ни… – Он оглянулся вокруг, разыскивая кого-то взглядом, и добавил после молчания: Ни для летописцев…