Только через месяц кое-как пришёл охотник в себя, но долго ещё не в своём разуме был, заговаривался. Но даже когда окончательно выздоровел, в лес больше – ни ногой. Начал корзины из ивовых прутьев плести – тем и кормился до скончания дней. И до скончания дней звали его в деревне – Корноухий.
Зевана – покровительница зверей и охоты. Она была весьма почитаема и славянами, жившими среди лесов, и другими народами, промышлявшими звероловством: векши (беличьи шкурки) и куницы составляли в древности не только одежду, но и употреблялись вместо денег.
Зевана юна и прекрасна; бесстрашно мчится она на своём борзом коне по лесам и гонит убегающего зверя.
Богине молились ловцы и охотники, испрашивая у неё счастья в звероловстве, а в благодарность приносили часть своей добычи.
Змей ГорынычНикита Кожемяка
В древние времена около Киева поселился Змей. Брал он с народа поборы немалые: с каждого двора по красной девке. Возьмёт девку да и съест её.
Пришёл черёд идти к тому Змею царской дочери. Схватил Змей царевну и утащил к себе в берлогу, а есть не стал: красавица собой была, так за жену себе взял. Прослышали царь с царицей, что дочка жива, и послали к ней голубя с записочкой: вызнай-де у змея, кто сильнее его. Подольстилась она к Змею, тот долго не говорил, да наконец проболтался: живёт в Киеве кожемяка по имени Никита – он-то и сильнее.
Царь, получивши такую весть, пришёл Никиту Кожемяку просить, чтобы освободил его землю от лютого Змея и выручил царевну.
В ту пору держал Никита в руках двенадцать кож, увидал царя, задрожал от страха – и все кожи в клочки порвал. Но на Змея не пошёл: где мне, говорит! Тогда царь собрал пять тысяч детей малолетних, чтобы просили Кожемяку: авось на их слёзы разжалобится.
Пришли к Кожемяке малолетние – он и сам прослезился, на их слёзы глядючи.
– Так и быть, – говорит, – пойду Змея воевать!
Взял триста пудов пеньки, насмолил смолою, весь обмотался с ног до головы, чтоб Змей его не съел.
Подходит Кожемяка к пещере, а Змей сидит там и носа не высовывает.
– Выходи лучше в чистое поле, а то всю гору размечу! – кричит богатырь.
Вышел Змей. Стали они биться, и повалил Никита Кожемяка супротивника.
– Не бей меня до смерти, богатырь! – молит чудище. – Сильней нас с тобой никого в свете нет. Разделим всю землю поровну, ты будешь жить в одной половине, я в другой.
– Хорошо, – говорит Никита, – только надо между нашими половинами межу положить.
Взял соху в триста пудов, запряг в неё Змея и начал межу прокладывать. Провёл борозду от Киева аж до моря.
– Землю разделили – давай и море делить, – сказал Никита, – а то начнёшь ругаться: мол, твою воду берут.
Пошёл Змей в море да и потонул.
А та борозда вышиною в две сажени, и поныне называется она Змиевы валы.
Из рода в род, из века в век переходят древние предания о драконах-змеях. Змей Горыныч всегда был порождением нежити-нечисти, не заслуживавшей никакого поклонения-почитания, хотя и вынуждавшей своим лукавством ограждаться от неё всякими причетами-заговорами.
ЗнахарьЗаговор для любви
Исполнена есть земля дивности.
Как на море на Окияне, на острове на Буяне есть бел-горюч камень Алатырь, на том камне устроена огнепалимая баня, в той бане лежит разжигаемая доска, на той доске тридцать три тоски. Мечутся тоски, кидаются тоски и бросаются тоски из стены в стену, из угла в угол, от пола до потолка, оттуда через все пути и дороги и перепутья, воздухом и аером.
Мечитесь, тоски, киньтесь, тоски, и бросьтесь, тоски, в буйную её голову, в тыл, в лик, в ясные очи, в сахарные уста, в ретивое сердце, в её ум и разум, в волю и хотение, во всё её тело белое и во всю кровь горячую, и во все её кости, и во все суставы: в семьдесят суставов, полусуставов и подсуставов. И во все её жилы: в семьдесят жил, полужил и поджилков, чтобы она тосковала, горевала, плакала бы и рыдала по всяк день, по всяк час, по всякое время, нигде б пробыть не могла, как рыба без воды.
Кидалась бы, бросалась бы из окошка в окошко, из дверей в двери, из ворот в ворота, на все пути, и дороги, и перепутья с трепетом, тужением, с плачем и рыданием, зело спешно шла бы и бежала, и пробыть без него ни единыя минуты не могла.
Думала б об нём не задумала, спала б не заспала, ела бы не заела, пила б не запила и не боялась бы ничего; чтоб он ей казался милее свету белаго, милее солнца пресветлаго, милее луны прекрасныя, милее всех и даже милее сну своего, по всякое время: на молоду, под полноту, на перекрое и на исходе месяца.
Сие слово есть утверждение и укрепление, им же утверждается, и укрепляется, и замыкается.
Аще ли кто от человек, кроме меня, покусится отмыкать страх сей, то буди яко червь в свище ореховом.
И ничем, ни аером, ни воздухом, ни бурею, ни водою, дело сие не отмыкается.
Знахарь – это деревенский лекарь-самоучка, умеющий врачевать недуги и облегчать телесные страдания не только людей, но и животных. В народе верят, что не стоит доверяться силе целебных снадобий, если они не наговорены заранее или не нашёптаны тут же, на глазах больного, так как главная сила врачевания заключается в словах заговора, а снадобья служат лишь успокоительным средством. Поэтому-то и зовут знахарей «шептунами», именно за те заговоры или таинственные слова, которые шепчутся над больным или над целебным снадобьем.
Бесконечное разнообразие знахарских приёмов и способов врачевания, составляющее целую науку народной медицины, сводится в конце концов к лечению травами.
Знахари и знахарки в деревенской среде считаются людьми, лишь заподозренными в сношениях с нечистою силою, но отнюдь не продавшими ей свою душу.
Ирий-садКлючи от рая
В начале мира ключами от Ирия владел ворон. Но его громкое карканье тревожило души умерших и пугало волшебных птицедев, которые обитают на ветвях райского древа.
Тогда Сварог повелел ворону отдать ключи ласточке.
Ворон не посмел ослушаться Верховного бога, но один ключик от потайной дверцы оставил себе.
Ласточка принялась его стыдить, и тогда он со злости выдрал у неё несколько перьев из хвоста.
С той поры хвост у ласточки раздвоен.
Проведав о том, Сварог настолько рассердился, что обрёк всё воронье племя клевать до скончания веков мертвечину.
Ворон же так и не отдал ласточке ключ – им он иногда отпирает потайную дверцу, когда его собратья-вороны прилетают в Ирий за живой и мёртвой водою.
Ирий-сад (Вырий-сад) – это древнее название рая у восточных славян. Души сопровождает туда маленький бог Водец. Светлое небесное царство находится по ту сторону облаков, а может быть, это тёплая страна, лежащая далеко на востоке, у самого моря, – там вечное лето, и это – солнцева сторона.
Там растёт мировое древо (наши предки полагали, что это берёза или дуб, а иногда дерево так и называется – Ирий, Вырий), у вершины которого обитали птицедевы и души умерших. На этом дереве зреют молодильные яблоки.
В Ирии у колодцев находятся места, приуготовленные для будущей жизни хороших, добрых людей. Это студенцы с чистой ключевой водою – живой и мёртвой, – при которых растут благоухающие цветы и сладко поют райские птицы.
Праведных ожидает в Ирии такое несказанное блаженство, что время для них как бы перестанет существовать. Целый год пролетит как единый неуловимый миг, а триста лет покажутся всего-навсего тремя счастливыми, сладостными минутами… Но на самом деле – это лишь ожидание нового рождения, ведь из Ирия аисты приносят младенцев, наделённых душами ранее существовавших людей. Так они обретают новую жизнь в новом обличье и с новой судьбой.
Ирии-птицы (Вырии-птицы) – так называли первых весенних птиц, обычно жаворонков, которые на своих крыльях как бы несут весну из райских садов. Именно у птиц находятся ключи от неба – улетая на зиму, они запирают небеса и уносят ключи с собой, а возвращаясь весной, открывают, и тогда отворяются небесные животворные источники.
В числе хранителей назывались ласточка, кукушка, а иногда и сам Перун, который, просыпаясь с прилётом птиц, своими молниеносными золотыми ключами открывает небо и низводит на страждущую землю плодоносящий дождь.
КапищаНиспосланный небесами
«В год Разъярённого Медведя, в ночь третьего полнолуния возвёл нас на капище престарелый волхв Семислав. Мы воздали славу нашим богам – и Перуну, и Макоши, и Дажьбогу, и Велесу. Вслед за тем Семислав изрёк:
– Вы молодые и самые сильные воины нашего племени луноросов. Дабы не страшиться смерти в ратоборстве, надобно получить благословение предков, отлетевших на вечный покой. Приступим к трапезе.
Из котла с остывающим отваром чародейных трав – и тирлич-травы, и пёсьего языка, и спрыг-травы, и плакун-травы, и перелёт-травы, и нечуй-травы, и пламень-травы – налил он каждому из нас по ковшу и повелел испить до дна. И голова моя пошла кругом, и я прилёг на траву, и зрел чудо чудное.
Поднялось наше капище над рекою Волховом и поплыло ввысь, яко облако, и земной круг отдалился, стал как малое озерцо, и луна приблизилась и стала подобна нашей Матери Сырой Земле. И вот над рекою, подобной Волхову, явилось капище с жертвенными огнями и неведомыми людьми, пировавшими за столами. Диво дивное: то оказались наши предки. Прадеда Загора я опознал, и прадеда Дружину, и прабабку Селяну, и многих, многих, кого не знал в лицо, но чуял сердцем: моя родная кровь, моя!
И взяли с нас клятву пращуры – да не убоимся ворога в бою. А волхв Семислав изрёк:
– Вы, младые и самые сильные воины-луноросы, возвращайтесь на милую Землю. Я же, Семислав, остаюсь здесь с пращурами, навсегда. Знайте же: вместо меня волхвом изберут достойнейшего.
И пала на глаза мои завеса тьмы. Когда же очнулся: лежу на нашем капище над рассветным Волховом, огни еле теплятся, собратья мои спят вповалку. И лишь волхва Семислава не отыскал я среди спящих…