Нестор упоминает о трёх братьях Кие, Щеке и Хориве и сестре их Лыбеди; первый дал название Киеву, два других брата – горам Щековице и Хоривице; Лыбедь – старинное название реки, впадающей в Днепр возле Киева.
Царевна-лебедь – наиболее прекрасный образ русских сказок.
ЛельВолшебная свирель
Во времена незапамятные жил на свете среброволосый пастушок. Его отец и мать так любили друг друга, что нарекли первенца именем бога любовной страсти – Лель. Паренёк красиво играл на дудочке, и зачарованный этой игрою небесный Лель подарил тёзке волшебную свирель из тростника. Под звуки этой свирели танцевали даже дикие звери, деревья и цветы водили хороводы, а птицы подпевали божественной игре Леля.
И вот полюбила пастушка красавица Светана. Но как она ни пыталась разжечь страсть в его сердце, всё было напрасно: Лель будто навеки увлёкся своей волшебной властью над природой и не обращал на Светану никакого внимания.
И тогда разгневанная красавица подстерегла миг, когда Лель, притомлённый полдневным зноем, задремал в березняке, и незаметно унесла от него волшебную свирель. Унесла, а вечером сожгла на костре – в надежде, что непокорный пастушок теперь-то её наконец полюбит.
Но Светана ошиблась. Не найдя своей свирели, Лель впал в глубокую грусть, затосковал, а осенью и вовсе угас, как свеча. Похоронили его на речном берегу, и вскоре вокруг могилы вырос тростник. Он печально пел под ветром, а небесные птицы ему подпевали.
С той поры все пастухи искусно играют на свирелях из тростника, но редко бывают счастливы в любви…
О Леле – этом маленьком боге страсти – до сих пор напоминает слово «лелеять», то есть нежить, любить. Он сын богини красоты Лады, а красота, естественно, рождает страсть. Изображался он в виде златовласого, как и мать, крылатого младенца: ведь любовь свободна и неуловима. Лель метал из рук искры: ведь страсть – это пламенная, жаркая любовь! Он то же, что греческий Эрос или древнеримский Амур, только те поражают сердца людей стрелами, а Лель возжигал их своим ярым пламенем.
Священной птицей его считался аист. Другое название этой птицы в некоторых славянских языках – лелека. В связи с Лелем почитались и журавли, и жаворонки – символы весны.
ЛешийХозяйская тропа
Как-то раз пошли на охоту трое бывалых охотников, а с ними парень молодой попросился, поучиться охотничьему ремеслу. Охотники, как водится, люди разговорчивые, начали учить новичка уму-разуму. Первое дело в лесу, говорят, – лесового хозяина уважить. Он тоже по тропам людским ходит, и потому на тропе нельзя располагаться на ночлег. Иначе всю ночь будут слышаться то свист, то звон колокольцев, будто тройка едет. А то выскочит из темноты к костру чудище неведомое, головешки разбросает-раскидает, костёр загасит – и снова шмыг в чащу. Помимо того, не грех у лесового и на ночлег попроситься…
– Какой такой лесовой? Какие чудища? – усмехается парень. – У нас в роду мужики не робкого десятка. В лесу каждый сам себе хозяин.
Переглянулись бывалые напарники: сам себе, говоришь? Ну-ну…
В тот день припозднились они на охоте и легли спать, как на грех, возле тропы, от усталости даже не загасив костра. Только глаза сомкнули – соловей вдруг защёлкал, а в августе какие же соловьи? Они в июне петь перестают! А потом поблизости затянули вдруг козлиными голосами:
Ой да кали-инушка,
Размали-инушка…
Голосили часа полтора, до восхода луны. Разве уснёшь?!
– Ну так что, паря, веришь теперь в лесового? – говорят старшие. – Дальше хуже будет. Давайте-ка место ночлега менять, подальше в чащобу от нахоженной тропы.
Храбрец упёрся: вы-де поступайте как знаете, а я отсюда ни ногой! Пришлось его силком уволакивать от тропы. И вовремя! Через минуту пронеслась по тропе тройка коней вороных, а в телеге – чудища лохматые да косматые. Свистнул бич, и парень рухнул как подкошенный. Подняли его мужики, а у него через всю щёку рубец багровый от бича. А из лесу раздался хор козлиный:
Хоть не робок ты, но ни в жи-исть
На тропу хозяина не ложи-ись!
Водит головой из стороны в сторону ошалевший парень и шепчет белыми губами:
– Не лягу на тропу! Не лягу! В жизни не лягу!
С этих пор он не то что на тропу – в лес больше ни ногой! А рубец на щеке так и остался – на всю жизнь.
И вот что ещё с ним приключилось. С началом зимы молодёжь вечерами собирается на посиделки: семечки щёлкают, загадки отгадывают, рассказывают страшные истории. Без песен тут не обходится. Но стоит только кому-нибудь затянуть:
Ой да кали-нушка,
Размали-нушка, —
как наш охотничек стрелою вылетает с посиделок и несётся к себе домой. В этот вечер его из избы не выманишь и калачом.
Обитает леший в каждом лесу, особенно любит еловые. Одет как человек – красный кушак, левая пола кафтана обыкновенно запахнута за правую, а не наоборот, как все носят. Обувь перепутана: правый лапоть надет на левую ногу, левый – на правую. Глаза у лешего зелёные и горят, будто угли.
Леший может стать пнём и кочкой, превратиться в зверя и птицу, он оборачивается медведем и тетеревом, зайцем – да кем угодно, даже растением, ведь он не только дух леса, но и его сущность: он мхом оброс, сопит, будто лес шумит, он не только елью показывается, но и стелется мохом-травою.
Леший отличается от прочих духов особыми свойствами: если он идёт лесом, то ростом равняется с самыми высокими деревьями. Но выходя для прогулок, забав и шуток на лесные опушки, ходит там малой былинкой, ниже травы, свободно укрываясь под любым ягодным листочком. Но на луга он выходит редко, строго соблюдая права соседа-полевика, или полевого. Не заходит леший и в деревни, чтобы не ссориться с домовыми и баенниками, – особенно в те деревни, где поют чёрные петухи, живут при избах «двуглазые» собаки (с пятнами над глазами в виде вторых глаз) и трёхшёрстные кошки. Зато в лесу леший – полноправный и неограниченный хозяин: все звери и птицы находятся в его ведении и повинуются ему безответно.
Праздником для леших считается Ильин день (20 июля/2 августа), когда открываются волчьи норы, всякое зверьё бродит на свободе. На Агафона-огуменника (22 августа/4 сентября) лешие выходят из лесу и носятся по деревням, норовя раскидать снопы, поэтому хозяева в эти день и ночь стерегут свои гумна в тулупах, надетых навыворот, обмотав головы полотенцами и держа в руках кочергу.
14/27 сентября, на Воздвиженье, лешим тоже свобода в лесу: крестьяне не ходят туда, опасаясь попасть на сборище змей и лесовиков, которые прощаются со всем зверьём до весны. Ну а после Воздвиженья на Ерофея-мученика (4/17 октября) указано лешим пропадать или замирать. Перед этим они учиняют неистовые драки, ломают с треском деревья, зря гоняют зверей и наконец проваливаются сквозь землю, чтобы явиться на ней вновь, когда она отойдёт, оттает весной, и начать снова свои проказы – все в одном и том же роде.
Накануне Иванова дня (24 июня/7 июля) пастухи заключали с Лешим договор: молоко из коров не высасывать, скотину в болота не загонять и т. д. Если договор нарушался, писали на обидчика жалобу на широкой доске и подвешивали к дуплистому дереву в чащобе: пусть Дед Лесовик разберётся.
Лысая гораПерелёт
Опамятовался Жадан и увидел себя летящим в ночном небе, выше облаков. Гром гремел беспрестанно. Молнии сверкали, отражаясь в реках и озёрах страшно далеко внизу. А на плечах Жадана сидела верхом Фетинья, вдова-мельничиха. В левой руке у нее был чёрный петух, а в правой – печной ухват. Справа, слева, впереди и позади неслись со свистом бабы, оседлав кто метлу, кто ступу, а иная и мужика. «Ведьмы!» – пронзила Жадана догадка. И вспомнил он, как зазвала его нынешним вечером в гости пышнотелая вдова, как угостила по-царски, как потчевала пахучей тёмно-зелёною бражкой, и от этой-то бражки обеспамятел гость, лишился воли и соображения.
– Левей поворачивай, чуть левей! – покрикивала Фетинья, нещадно прохаживаясь ухватом по телесам невольного летуна. Она правила туда, где в дальней дали переливался отвесный столб огня красноватого и иссиня-серебристого цвета.
По завершении бешеного лёта повелела Фетинья приземлиться на безлесую крутую гору над широкой рекою. Жадан и раньше слыхивал, как в Купальскую ночь богомерзкая нечисть слетается со всей Руси пресветлой на Лысую гору близ Киева, а теперь и сам лицезрел шабаш нечистиков.
Посреди сборища на каменном стуле восседал при свете факелов огромный чёрный козлище с разбойничьей человеческой рожей.
Ведьмы, черти, чертовки и прочие омерзительные твари стояли пред ним на коленях, иные же подползали к владыке сатанинских сил и лобызали его позолоченные копыта. Одних он награждал ожерельями, серьгами, браслетами, других повелевал сечь раскалёнными железными прутьями.
По скончании сатанинских целований и истязаний нечистики кинулись пожирать поджаренные на кострах лошадиные, волчьи, шакальи туши и упиваться из коровьих копыт кроваво-красным варевом.
– Кровушку пьют, злодеи! – весь передёрнулся от отвращения Жадан: Фетинья строго-настрого приказала ему затаиться за кустом чертополоха, в некотором отдалении. Он и ждал её терпеливо. Но когда враги рода человеческого принялись бешено плясать под дьявольскую музыку, когда стали бесстыдно обниматься-целоваться, когда наконец впали в свальный грех – не стерпел Жадан, кинулся под гору наутёк. Как скатился по откосу к реке, как переплыл на бревне Днепр, не помнил. Зато запомнил, как без малого год добирался до родной Лебедяни – где случайными заработками, а где и нищенствуя. По возвращении узнал: Фетинья пропала. Видать, забрали к себе вдову нечистики.