Н. И. Костомаров, раздумывая над тем, кто описал торжественное действо перенесения тела Владимира Андреевича, пришел к выводу, что это был игумен Андреевского монастыря в Киеве Семеон. Основанием этому послужили такие соображения. Князь Глеб отправил к Вышгороду двух игуменов — Печерского Поликарпа и Андреевского Семеона, но поскольку о Поликарпе говорится в третьем лице («Игуменъ же рече Поликарпъ»), автором рассказа должен быть игумен Семеон.[291]
Предположение Н. И. Костомарова не лишено вероятия. Нам представляется, что игумен Андреевского монастыря был тем самым Семеоном, который раньше являлся духовником Ростислава Мстиславича и, видимо, оставил потомкам подробное описание последних дней своего князя. Поскольку захоронение Владимира Андреевича было произведено в Андреевском монастыре, можно думать, что в его стенах была сделана и запись об этом действе.
Анализ манеры изложения событий в киевском летописании 60–70-х годов XII в. обнаруживает характерную особенность: присутствие Поликарпа во всех случаях зафиксировано в нем только в третьем лице. «И тако ему (Ростиславу. — П. Т.) повѣстящю с Поликарпом игуменом и рече ему игуменъ».[292] «И посла Мьстиславъ къ игумену Поликарпови и къ Данилови попови своему, веля има ѣхати къ брату Ярополку».[293] «И посла Глѣбъ князь игумена святыя Богородица Печерского монастыря Поликарпа».[294]
Б. А. Рыбаков считает, что поскольку летописец ни разу не говорит о своих возможных информаторах келейных разговоров Поликарпа с Ростиславом Мстиславичем, остается признать автором летописи самого Поликарпа, который в 1164 г. стал игуменом Киево-Печерского монастыря.[295]
Конечно, упоминания себя в третьем лице можно отнести на счет манеры летописания Поликарпа, однако фразы в статьях 1168 и 1171 гг. — «Мы же на передьнее въвратиъся» и «Веля има ехати» — указывают на то, что свидетельства об участии игумена Поликарпа в событиях конца 60–70-х годов XII в. поданы не им. В полном стилистическом соответствии с приведенными выше фразами читается и статья 1182 г., в которой речь идет о смерти Поликарпа: «В то же лѣто преставися блаженный аньхимандритъ, игоуменъ Печерьскои именемь Поликарпъ, месяца июня в 24 день, в день святоу мученику, праздника Бориса и Глѣба».[296]
Изложенные выше наблюдения дают основания предполагать, что печерское летописание 60–70-х годов XII в. находилось под непосредственным наблюдением Поликарпа, но велось другим лицом. При той огромной популярности печерского архимандрита, который не боялся входить в конфликт с самим митрополитом, имя его не могло не попасть на страницы летописи даже и в том случае, если бы он не имел к нему никакого отношения.
Разумеется, было бы ошибкой в поисках авторства летописных текстов ограничиваться лишь двумя-тремя игуменами, которые попали на страницы летописи. Круг летописцев 60–70-х годов XII в. был шире, причем не ограничивался только книжниками Печерского монастыря. В условиях жесткого соперничества князей за Киев и поочередного владения им Мономаховичами и Ольговичами, отражения этих политических соревнований могли выходить за рамки дуэли известных нам летописцев. Бесспорным может быть только то, что все они принадлежали к кругу духовных лиц, о чем свидетельствует наполненность летописи церковными текстами и изречениями.
Выше уже отмечалось, что характерной особенностью летописания Петра Бориславича (до 1154 г.) было употребление полногласного существительного «веремя». Следующий после него летописец пользовался при определении того же понятия словосочетанием «того же лѣта» или «томъ же лѣтѣ». Примерно с 1173 года в летописи употребляются оба эти временные определения. Правда, существительное «время» теперь теряет свою полногласность: «В то же время преставилъся бяшеть брат его мѣньшии», «В то же время сѣдящю Святославу Всеволодичу в Черниговѣ», «В то же время прислашася Ростиславичи».
Согласно Б. А. Рыбакову, в летописи после 1171 г. заметны три струи: хроника Ростиславичей, хроника южнорусской ветви Юрьевичей и летопись неизвестного автора-киевлянина, связанного с церковью.[297] Видимо, это справедливо, что подтверждается идейной разноголосицей летописи. Летописец Ростиславичей определенно симпатизирует Мстиславу и Рюрику и не скрывает своего негативного отношения к Андрею Боголюбскому. Когда силы двадцати князей, брошенные Боголюбским на Киев в 1173 г., потерпели поражение, он откровенно радовался этому. «И тако вьзвратишася вся сила Андрѣя князя Суждальского, совокупилъ бо бяшеть всѣ землѣ и множеству вои не бяше чила, пришли бо бяху высокомысляще, а смирении отидоша в домы своя».[298]
Другой летописец, рассказывая в статье 1172 г. об изгнании из Владимира «злого и пронырливого, и гордого льстеца, лживого владыку Федорьца», высоко аттестует Андрея Боголюбского, называет его правдивым и благоверным, спасшим людей «высокою рукою благочестивою царскою» от злого Федорца. В действительности, большая заслуга в избавлении владимирцев от произвола Федорца принадлежит митрополиту Константину, приказавшему казнить самозванного владыку на Песьем острове под Киевом, но летописец восторгается Боголюбским. Видимо, этому автору принадлежат также тексты, повествующие о великом княжении Глеба Юрьевича и его смерти. Отношение летописца к князю вполне сочувственное. В посмертном панегирике он называет Глеба благоверным, братолюбцем и благонравным: «В то же время преставися благоверный князь Глѣбъ, сынъ Юрьевъ, внукъ Володимерь, въ Киѣвѣ княжив два лѣта, сей бѣ князь братолюбець, къ кому любо красть цѣловашеть, то не ступашеть его и до смерти, бяше же кротокъ, благонравенъ, манастырѣ любя чѣрнѣцькии чинъ чтяше, нищая добрѣ набдяше».[299]
Если принять во внимание, что Глеб Юрьевич умер не своей смертью, а был отравлен боярами Григорием Хатовичем, Олексой Святославам и Степаньцем, за что Андрей Боголюбский обвинил Ростиславичей, такую высокую аттестацию князя можно расценить как попытку отвести от киевлян подозрения в его убийстве. Разве могла у кого-то подняться рука на такого благочестивого и всеми любимого князя?
После смерти Глеба Юрьевича на киевском столе за пять лет (1171–1176 гг.) сменилось шесть князей: Владимир Мстиславич, Роман Ростиславич, Всеволод Юрьевич, Рюрик Ростиславич, Святослав Всеволодич, Ярослав Изяславич. Некоторые из них — Ярослав Изяславич, Святослав Всеволодич и Роман Ростиславич — княжили в Киеве дважды. Конечно, уследить за таким количеством великих князей, а тем более обстоятельно описать их киевские деяния было очень сложно. Видимо, не случайно летописные записи в это время сокращаются в размерах и не отличаются особой информативностью. И вряд ли следует объяснять отсутствие полнокровных великокняжеских летописей ряда князей за эти годы в Киевском своде XII в. идеологической предвзятостью позднейших летописцев или их сюзеренов. Наверное, какие-то потери имели место, но главной причиной было то, что эти летописи просто не были написаны.
Составной частью Киевского свода является «Повесть об убиении Андрея Боголюбского». В киевской летописи она помещена под 1175 г. и по объему составляет большую часть летописной статьи. Авторство ее чаще всего приписывают Кузьмищу Киянину, одному из действующих лиц Боголюбовской трагедии 1174 г.[300]
Ниже мы специально остановимся на проблеме авторства «Повести», сейчас же перейдем к ее анализу.{7} Начинается она традиционным в подобных случаях сообщением о смерти князя. Боголюбский назван сыном Юрия и внуком Владимира, что соответствует стилистическому приему владимиро-суздальских летописцев. Дальше без логической связи с известием о смерти рассказывается об основании князем города «именем Боголюбый», который находился на таком расстоянии от Владимира, как Вышгород от Киева. Аналогия Боголюбова с Вышгородом обусловлена, по-видимому, не только совпадением их удаленности от столиц княжеств, но также и тем, что до ухода на северо-восток Руси Андрей Юрьевич был вышгородским князем.
Затем летописец поместил похвалу Боголюбскому, которая воздается за его любовь к Богу и Пречистой Матери, за строительство храмов в Боголюбове и Владимире и их необыкновенное убранство иконами, церковными сосудами, золотой ковкой и другими украшениями. Деяния князя кажутся автору «Повести» столь значительными, что он считает возможным сравнить их с Соломоновыми свершениями: «Уподобися царю Соломону, яко дом Господу Богу и церковь преславну святыя Богородица и удиви ю паче всихъ церквии, подобна тоѣ Святая Святыхъ юже бѣ Соломонъ царь премудрый создалъ».[301]
Описание пятиглавого Успенского собора во Владимире, как справедливо считает Б. А. Рыбаков, следует считать позднейшей вставкой, которая явно подражает основному тексту «Повести». Она могла быть сделана не раньше 1189 г., когда Всеволод Большое Гнездо перестроил храм и добавил ему еще четыре купола.[302]
Вслед за описанием строительной деятельности Андрея Юрьевича в Боголюбове (и Владимире) автор «Повести» говорит о создании им многих монастырей, о попечении монашествующих, заботах о больных и нищих. Он как второй мудрый Соломон был добродетельный: «Веляшеть по вся дни возити по городу брашно и питье различное болнымъ и нищимъ на потребу, и видя всякого нищего приходящего к собѣ просить, подавая имъ, прошенья ихъ».[303]