Ходил он по колдовкам, ходил по тем по ягин-бабам. Никака не выискиватся. Только одна выискалась.
— Отобрать не могу, а только отвод доспею. На вот тебе спящу булавку. Как вы приедете на корабельску присталь, под шатер сядите, станете дожидать, будете в карты играть, как он отвернется, в его шинель эту булавку воткни. Он спать ляжет крепким сном.
Потом пришли назавтра на бранье. Корабля нету. Сяли под шатер, стали в карты раскидывать. Иван царской сын золотых кудрей отвернулся, Иван Кошкин сын воткнул енту булавку в его шинель.
— Ах, брат! — говорит Иван царской сын золотых кудрей. — Забросим карты, — говорит Кошкину сыну, — чего-то мне спать захотелось.
Улегся и уснул крепким сном. Спал он долго ли коротко. Прибежал корабь на корабельску присталь, а на нем от зари заря подсолнушна красота, от семи сестер — сестра, от двенадцати бабушек — внучка, от трех матерей — дочь.
Кошку бросила и сходню сдернула. Выходит на сходню. Иван Кошкин сын на сходню. Она идет по сходне, не пропускат на сходню. Поравнялась с ним, поздороваться поздоровалась и спросила:
— Где Иван царской сын золотых кудрей?
Он ответил:
— Под шатром… Спит. Я его будил и не мог разбудить.
Зашла она сама под шатер и давай его качать и давай будить. Сколь качала-будила, на грудь его пала и слезами смочила — все равно как водой облила. Сколь будила, ни будила — не могла разбудить. И плакала, сколь плакала, — на то и положилась.
— Кака же на тебя кручина навалилась? Не мог же ты пообождать, заснул в это время! Почему я ждала, — говорит, — никуды взамуж не шла! Ты тридцать лет в рыбе жил, и то дождалась, а ты не мог обождать.
Выходит из-под шатра и говорит русским языком:
— Ишши меня, мой возлюбленной обручник, за девять морей и за девять земель, на десятом острову, на Сарачинском!
Он скрозь сон все эти слова слышал, проснуться не может.
Рассердила свое сердцо… Сходню успели сдернули, кошку не приказала вынимать. Снасти обсекли. Заворотила корабь и убежала с виду от Ивана Кошкина сына.
Иван Кошкин сын залезат под шатер, вынимат спящу булавку из его шинели. Иван царской сын золотых кудрей проснулся. Время было уже не ране дня. Спросил он:
— Прибегала от зари заря, моя обручница?
— Прибегала.
— Что меня не будил?
— Не то что я тебя будил, брат, Иван царской сын золотых кудрей, и она будила.
— Что у меня груди мокры, — говорит.
— Это она горячим слезам смочила. Рассердила свое сердцо и сказала: «Ишши меня за девять морей, за девять земель, на десятом острову, на Сарачинском!»
Кручина его убила.
— Что такое случилось? Навалился на меня такой сон-видение. Пойдем, брат, домой, — говорит.
Иван Кошкин сын садится на коня, тот пешочком. Иван Кошкин сын едет, ни шатко — ни валко. Иван царской сын золотых кудрей и то отстает, еле ноги несет с кручины со своей.
Отец-мать увидали с балхону, что оне идут кручинны эки. Соскакивают с балхону, встречают.
— Что же, мой возлюбленный сын, печальной идешь, нога за ногу плетешь и невесты не ведешь?
— Как мне, папаша-мамаша, не кручиниться, не печалиться, когды я свою невесту проспал.
Потом покушали, поели. Иван Кошкин сын пошел по саду проклажаться, а Иван царской сын золотых кудрей пошел по городу с кручиной своей. Ходил, ходил по городу… Встречается Бабка голуба шапка.
— Здравствуешь, Иван царской сын золотых кудрей! Куды отправился?
— Прочь, стара чертовка! Пихну под д…ру, полетишь под гору; хвачу за висок — посыплется песок!
— В очи ясны не сыпь песок, — она ему отвечат.
Ходил, ходил тот день — больше никого не видал.
Приходит домой, объяснят матери своей:
— Мать! Объясни отцу, что я все же не поилец, не кормилец, а пойду свою обручницу разыскивать.
Отец отвечат ему:
— Возлюбленной мой сыночек! Да неужели в лесу лесу нету?
— Ах, папаша-мамаша, мне в лесу лесу есь, да все не по мне.
— Даю я тебе благословленьё: поезжай себе на все на четыре стороны, выбери себе невесту; где бы тебе ни поглянись, тую и возьмешь: то ли по своей империи, то ли во чужих землях.
— Никого мне не нады, — отвечат Иван царской сын золотых кудрей, — что у меня мысль-за-мысли, то и поеду искать. Пеки, — говорит, — мамаша, подорожничков, отправляюсь я искать свою возлюбленную обручницу.
Сам опеть пошел по городу и опеть эта Бабка зелена шапка ему навстречу:
— Здравствуешь, — говорит, — Иван царской сын золотых кудрей! Куды отправился?
— Прочь ты, стара чертовка! Пну под д…ру — полетишь под гору; дерну за висок — посыплется песок!.. Без тебя горе.
— Не сыпь в очи ясны песку.
Она из-за улка-переулка опеть навстречу:
— Здравствуешь, Иван царской сын золотых кудрей! Скажи мне, я, бывать, пособлю горю твоему.
— Чего ты моему горю пособишь?
— А, бувать, и пособлю.
«И в самом деле, може, чего старуха знат, дай я ей скажу».
— Вот, бабушка, горе мое, — говорит. — Сознал я себе невесту — от зари зарю подсолнушну красоту, от семи сестер — сестра, от двенадцати бабушек — внучка, от трех матерей — дочь. Я ее проспал. Ежли бы ты сказала мне как мне ее найтить, я бы все тебе отдал бы.
Иван царской сын золотых кудрей! Мне жалко тебя. Только ты не сам проспал невесту, а через брата своего.
Раскинула свою волшебную книгу, посмотрела в книгу:
— Да, верно! Верно ты страдашь, верно ты болишь об ней; только она, — говорит, — далеко… За девять морей, за девять земель, на десятом острову, на Сарачинским. А и как тебе пешком идти, тебе в три года не дойти, орлом лететь тебе — в полтора года не долететь. Я тебя натакаю. Есь в отцовском во саду стоит древо, стоит в правом углу, — говорит. Если можешь это дерево своротить: под этим деревом есть плита семнадцати пудов; если можешь эту плиту отворотить: тут есь западня — подвал; в этом подвале стоит конь шестикрылый и шестиногой — пятьсот годов уже стоит он. Не то что отцовской, не дедов, а прадедов. Если этого коня достанешь, так ты в трои сутки добежишь. Он стоит, — говорит, — на двенадцати цепях, и у этого подвалу — двенаддать дверей и двенадцать замков.
Благодарил старуху, сто рублей денег дал ей. Обратился назад, во дворец не пошел, пошел в сад. Дошел до этого древа, схитил древо, отбросил за сад. Хватил плиту на носок, плита улетела за город. Стал замки ломать, двери отпирать, конь — цепи рвать. Дошел до последнего замку, замок изломал, дверь отворил, конь цепь последню изломал. И конь бежит к нему навстречу. Поймал его за чембур и выводит наверх. Вывел наверх. Конь отвечат русским языком:
— Ну, возлюбленной мой хозяин, Иван царской сын золотых кудрей! Умел меня достать, умей мной владеть. Зарывайся по колени в землю: можешь ли сидеть на мне?
Разбежался конь, на его плеча скочил: он только сдрожал, не пошатился.
Тожно ответил:
— Ну, мой возлюбленной хозяин! Должно умел меня достать и умешь мною владеть. Отпусти меня в чисто поле на трое суток. Я, — говорит, — покатаюсь, поваляюсь, выти заберу, чтой-то я, — говорит, — подстоялся.
Отпустил своего доброго коня. Сам во дворец пошел к отцу к матери.
Время подошло — нады ехать. Вышел на балхон. Свистнул, гаркнул молодецким посвистом, богатырским голосом. Бежит его добрый конь, земля дрожит, из рота пламё пышет, из ушей дым идет, из норок искры летяг.
Поймал он своего доброго коня, огладил. И кладет коврички на коврички; и сверх того потнички на потнички; и сверх того потничков всю богатырскую сбрую; сверх той сбруи черкеско седелышко о двенадцати подпруг; подпруги все были шелковые; шелк не рвется, булат не гнется, чисто серебро во грязи не ржавит.
Распрощался он с отцом с матерью. Только видели, что он в те от во стремены ногу закладывал, и не видали, куды улетил, в котору сторону. Неизвестно, где искать.
Летел Иван царской сын золотых кудрей ниже облака ходячего, выше лесу стоячего. Пролетают тамотко сколь время. Вдруг навстречу богатырь Волк Волкович-супостат.
Пасть свою разинул, хотел сглонуть его, только не поспел — пролетел он.
Эва! Видит, на земле стоит медной дворец. Падат на землю, подводит коня к белояровой ко пшенице. Сам заходит на крылечко, сам-от брякат во колечко.
Выходит молодица, большая его сестрица.
— А, здравствуешь, родимый брателко! Каки тебя ветры принесли эта-ка? Я тридцать лет тебя ждала и насилу дождала.
Берет его за праву руку, ведет его в светлу горницу, садит за столики дубовы, за столики дубовы, за скатерти щелковы, за вилочки булатны, за ножички укладны.
Наставила всякого вина, кушаньёв разных, напоила, накормила.
Накушался, напился, вышел из-за стола. Медный стул поддернула, посадила: хотела у него вестей спросить, откуль он взялся. Он говорит:
— Родима сестрица, я хочу чего спросить у тебя?
— Спроси, чего знашь.
— Какой ли у тебя муж, Волк Волкович? Не можно ли меня запрятать, не взлюбилось бы ему, что я зашел в ваш дворец без всякого спрошенья?
Успела она только его спрятать, Волк Волкович тут же. Спустился на коня, хотел сглонуть его, только не успел: конь его ударил, Волк Волкович отлетел на три сажени и пролежал один час. Не в чувствах своих стал, отрехнулся: недосуг к коню идти, пособи бог во дворец добраться. Заходит во дворец:
— Фу-фу! — говорит, — сколько мы живем во дворце, никогды было не слыхать русского духу, а теперь несет русским духом.
— Ах ты, мой возлюбленной! Ты по Русе летал и сколь там русского духу нахватался, и говоришь теперь, что русским духом несет.
Он ей поверил.
— Да, возлюбленна жона! Несколько живем времечка, никака птица не пролетала тута-ка, никакой зверь не пробегал. Сегодняшнего числа я видел чуду: видел юношу — такого богатыря, — мельком говорит. — Не очень богатырь красив, сколь у него конь красив, шестикрылой, шестиногой.
— Ах, ты, возлюбленной муженек мой! — говорит. — Да этот конь у нас во дворце.
— Неужли? Да кто такой?
— Да неужли наши к нашим не ездят? — говорит.