— Где она?
— Иван царской сын золотых кудрей увез ее.
— Можешь догнать?
— Не могу, — говорит, — так скоро.
— А как можешь догнать?
— А расчисти новины, распаши и носей новой хлебы, узорь и сними, измолоти, высуши и смели, и двенадцать ларь пива навари, и двенадцать печей хлеба напеки. И теперь, — говорит, — это съедим и выпьем. Тогда, — говорит, — садись — догоним.
И расчистил Кашшей новины, и распахал и посеял новой хлеб, узорил и смолол, и двенадцать ларь пива наварил, и двенадцать печей хлеба напек. Съели и выпили.
Сял Кашшей на своего троеногого коня. Поехали и догнали Ивана царского сына золотых кудрей. Схватал он сзади от зари зарю подсолнушну красоту, от семи сестер — сестру, от двенадцати бабушек — внучку, от трех матерей — дочь, свою обручницу. Потом стал биться с Иваном царским сыном золотых кудрей и похитил его — убил. Растерзал его, руки, ноги разбросал и куды голова, нуды ноги, куды ребра, все коски. Конь убёг.
Посадил свою невесту к себе на колени и поехал к себе во дворец. Приехали во дворец. Переночевали. Опеть пошел на медну гору.
Оставим жо опеть Кашшея Бессмертного и опеть же возьмемся за Ивана царского сына золотых кудрей.
Эти зятевья вышли из своих дворцов, взглянули на пятна. И собрались кучей един до одного и говорят:
— Ах, свояки! Должно быть наш щуряк Иван царской сын золотых кудрей не живой, петна покраснели. Полетимте его коски разыскивать.
Собрались и полетели.
Прилетели, где его кровь увидали. Увидали его кровь и давай его коски собирать: которой несет его руку, которой — его ногу, и собрали все коски. Собрали — сложили.
— Ну, чем же, свояки, мы его оживим? Беги Волк Волкович по мертву и живу воду, исцелять человека.
— Ах, свояки, — говорит, — мне не сбегать. Как бы не волчье не ср…нье, так он бы за горами был бы, — говорит.
И говорит своему свояку:
— Сокол Соколович! полетай-ко ты за мертвой и живой водой — ты легче всех.
Он отвечает имя:
— Ах, — говорит, — с этого испугу, с этой кручины я вапалюсь!
— Ворон Воронович, ты, — говорят, — полетай.
Полетел Ворон Воронович.
Летал-летал, увидал — на морё падло носит. Сял он на падло, проклевал дыру и залез туды. Падло это носило-носило, поднесло к острову, к лесу. В этом лесу, в тайге ворона парила; детей вывела — кормить нечем. Летала-летала, пищу искала и увидала возле берега эту падлу. И кричит своих детей:
— Харчь, харчь, харчь!
Дети услыхали, подбежали к этому падле. Ворона сознала, что в этом падле не просто, вороиенков отбросыват от этой дыры. Вороненки бегали, бегали — побежали к дыре. Ворон вороненка и схватал. От она и варевела.
— Брат, отпусти! Брат, отпусти!
— Нет, б…ь, ворона! Слетай по живу и мертву воду, тогды опущу, а так не опущу.
Ей деваться некуды. Выпросила у него пузырьки, подвязала под крылушки и полетила.
Летала-летала — прилетела на живу и мертву воду. Почерпнула в той пузырек и в другой. Летит назать. Отдает эти пузырьки ворону. Он схватил, а вороненка разорвал надвое.
Ворона пушше того закричала.
Взял он мертвой водой полил — он сросся; живой спрыскнул — он спорхнул, полетел.
Взял он пузырьки, подвязал под свои крылушки и полетел.
Прилетат к своим своякам.
Потом сприснули мертвой водой — тело щуряка наполнилось и срослось; живой водой сприснули — он вздрогнул; вдругоредь сприснули — он на ж. у сял; в третье сприснули — он на ноги вскочил.
— Фу! Как долго спал я, — говорит, — возлюбленные зятевья!
— Да, — говорят, — кабы не наши головы, ты вечно бы тут спал. Нихто, бат, твоих костей не нашел… Но, возлюбленной щурячок, куды жа у тебя путь надлежит? Где же у тебя твой доброй конь?
— Мой доброй конь в чистом поле, во широкой долине.
— Поедем к нам, живи у нас; никакой работой стеснять тебя не будем — гости.
— Нет, — говорит, — поеду свою обручницу сызнова разыскивать.
Свиснул, гаркнул молодецким посвистом, богатырским покриком. Бежит его конь — земля дрожит.
Распростился тогды со своими зятевьями.
— Что же, наш возлюбленной шурячок, как мы теперь сознаем, жив ли, нет ты будешь, коды никаких нятнов нам не оставил.
— Да, — говорит.
— Ну, прошшай жа, — говорят, — теперь навеки.
Распростились. Зятевья поехали во свои места. Он поехал опеть ко своей обручнице.
Приезжат в самые полдни. Кашшея Бессмертного нету — на своей на медной горе. Подъехал, коня поставил и прямо бежит во дворец.
— Что жа моя возлюбленная обручница, куда жа мы нынче девамся!..
— Вот что, мой возлюбленной обручник, ежли нам нынче ехать, он тебя вовсе похитит. А вот что мы лучше сделам: я у него стану смерть спрашивать. Да есть ли, нет ли у него смерть, спрошу я?
Он на это согласился. Взяла она, напоила, накормила и запрятала близко ко своей спальне, где им лекчи, чтобы он слышал.
Прибегат Кашшей ввечеру. Она доспелась весела.
— Ах, ты мой любезный женишок! Нынче мы будем вечно с тобой жить. Теперь Ивана царского сына золотых кудрей нету-ка, некому похитить меня. А ты своих тайностей не объяснишь.
— Я каки тебе тайности объясню? — он отвечает.
— Да, ты хоть свою смёрточку скажи мне, хоть бы на нее полюбовалась, — говорит.
— Фу, ты, — говорит, — баба, ты дура! Да ведь-ту веником метешь?
— Мету.
— Да ведь моя смерть в голике под порогом.
Она на то и положилась Пущай в голике. Утре встала, накормила. Он опеть полетил на медну гору.
Она онеть со своим обручником целый день приклаждатся.
Потом пошли к золотникам. Голик этот озолотили, взяли полтинушную свечу и голик этот под Святы поставили. Как ему прийтить, она засветила свечу и встала середи дворца. Он отворил дверь, а она чепыжке богу молится. Заходит.
— Ты чего это делашь? — говорит.
— Да чего делаю — твою смертошку озолотила, под Святы поставила — на нее и молюсь, чтобы ты меня любил да долго жил, хлебом кормил.
— Ах, ты, баба-дура! Волос долог, да ум короток. Правду и есь говорят: «собачье г. о, что бабий ум», и то собачье г…о бабий ум перетягиват. Положу ли я смерть свою в голик: голик рассыплется, моя смерть уйдет, потерятся.
Она в слезы ударилась.
— Да, так ты со мной живешь неправдой, тайность свою не объясняшь.
Потом в ночь лежит кручинна. Как он ее обнять — она головой вертеть.
— Ах, — говорит, — баба, ты дура! Моя смерть у быка у Пестеревского (большой такой), у быка в правом рогу, — говорит.
Переночевали ночь. Поутра встала она, накормила его. Он опеть отправлятся на медну гору.
Она пильщикам приказала рог отпилить, послала к золотникам рог этот, озолотила; опеть поставила под Святы. Взяла рублеву свечу. Как ему прийтить, среди дворца стала, давай чепыжке молиться.
Заходит он во дворец — она богу молится.
— Что, милка моя, делашь? — говорит.
— Вот, любезный мой, чего я делаю — твою смертошку укрошаю; все чтобы ты век дома жил да меня поил- кормил.
— Ах, ты, баба-дура! Волос долог, а ум короток: бабий ум, что кобылье г…о, и то оно перетягат. Ну, положу ли я свою смерть к быку в рог — бык пропадет, и должна моя смерть пропасть.
Она старе, того тошнее заклыктовала, завыла. Он попросил у ней ужинать. Она на стол становит, сама слезьми заливатся и уняться не может, не сяла с ним ужинать. Он просит по-всяко.
— Нет, — говорит, — не сяду, ты со мной неправдой живешь, никаку тайность не объяснишь…?
он из терпленья вышел.
— Ну, уж, моя возлюбленна невеста, скажу уж истинную правду: моя смерть за петь морей, за петь земель — есь Микольской остров. На том на острову есь Микольской бык, в этом быке есь, — говорит, — ящик, в том ящику есь коробка, в этой коробке есь ушкан, в этим ушкане есь утка, в этой утке есь яйцо, в этим яйце моя смерть, — говорит.
Тожно ей легче палось. Улеглись на спокой. Иван царской сын золотых кудрей все это слышал.
Поутру встали, Кашшей позавтрикал и опять убрался на медну гору. Вывела она своего обручника.
— Слышал, — говорит.
— Слышал.
— Ну, так отправляйси туды; если можешь этого быка своевать, тогды и смерть возьмешь.
Конь его был отпущен.
Напоила, накормила она его, в котомочку положила, чего ему надо было. Отправился он. Свистнул, гаркнул молодецким посвистом, богатырским покриком. Бежит его молодецкий конь. Берет коня за повод, садится на вершну. Отправлятся в чистое поле.
Стал проезжать все реки, земли и моря. Увидел в одном месте колоду. Колода эта с обех краев горит. Круг колоды лиса бегат, завыват.
— Что жа это круг колоды лиса бегат? Что-нибудь да есь в колоде.
Подъежжат к колоде, разворачиват колоду, а у ней тут гнездо — дети. Взял это гнездо со всем с дитям, отташшил от огня.
Эта лиса русским языком ответила:
— Иван царской сын золотых кудрей, за твои труды гожусь во всяко времё.
Уехал он вперед от нее. Наехал на дуб. Дуб этот с обех боков горит, а круг этого дубу соколица летат, слезно убиватся и громким голосом наговариват.
— Чего-нибудь да у ней, у соколицы, да есь?
Подъехал к дубу, посмотрел — у ней на вершине гнездо есь. Взял это гнездо снял, от огня отташшил. Она русским языком отвечат:
— Иван царской сын золотых кудрей, гожусь тебе во всяко времё.
И доежжат он до моря. У моря лежит рыба большая — щука, валом ее выбросило.
— Давно я щучьего мяса не ел, хоть поем.
Она взмолилась русским языком:
— Ах, Иван царской сын золотых кудрей! Нe режь меня, опусти меня в море, я гожусь тебе.
Он ее бросил в море. Поплыла она через море.
Он перелетел на этот на Микольской остров. Видит — бык летит на него, сбости хочет. Вот он схватился и давай воеваться, давай воеваться. Нет-нет, его опружил, своротил. Брюхо распорол, ящик вынял. Ящик изломал, коробку вынял. Коробку изломал, стал отворять — ушкан был, да убежал.
— Вот нынче я, — говорит, — пропал… Где ушкана найду?
Проговорил речь, глядит — лиса ушкана в зубах несет.