— Кого ты ищешь, доброй молодец?
— А я, — говорит, — стрелку потерял.
Иван Кобыльников сын посмотрел, посмотрел вкруг…
— Вот, — говорит, — стрелка. Как тебя зовут, доброй молодец?
— Я, — говорит, — Иван Месяцов сын.
— Пойдешь с нам, — говорит, — в товаришши?
— А я рад товаришшам.
Иван Месяцов сын и говорит:
— Ну, Иван Кобыльников сын, будь ты большой брат, Иван Солнцов — брат середней, а я меньшой — Месяцов сын.
Остановились они тут жить. Доспели юрту себе — притулье на этой на полянке.
Потом стали бить всяку птицу и всякого зверя, перо и шерсь в кучу копили. К ноче стрелки становили все, И поутру стрелки их — вышиты (изукрашены).
Иван Кобыльииков сын встал и говорит:
— Что же, братцы, у нас у юрты неблагополучьё есь! Кто-то над нам изгалятся.
И говорит он меньшому брату:
— Ну, Иван Месяцов сын, ты эту ночь становись на каравуль и смотри, хто к юрте ходит.
Пришла ночь. Иван Месяцов сын стал на каравуль, а те в юрту лягли на спокой. Сидел сидел, досидел до полночи и спать захотел. Никого не видал. В полночь в шерсь заполз и крепко заснул, и не видал ничего.
Поутру встает большей брат, видит — стрелки опеть вышиты.
— Что же, брат, Иван Месяцов сын, видал кого-нибудь в эту ночь?
— Не видал никого.
— Не есь ты каравулыцик, Иван Месяцов сын! Нуко, середней брат, Иван Солнцов сын, становись ты в каравуль на эту ночь.
Стрелки опеть поставили голы.
Стал на каравуль Иван Солнцов сын. Сидел, сидел — никого не видал. Залез в перо, его пригрело, Иван Солнцов сын и заснул крепко и никого не видал.
Поутру встают братья. Иван Кобыльников сын смотрит стрелки. А стрелки ешшо того лучше вышиты всяким цветам.
— Что, брат, Иван Солнцов сын, видал кого-нибудь в эту ночь?
— Никого не видал.
— Не есь ты, брат, каравульщик, Иван Солнцов сын.
Подошла третья ночь.
— Ну, вы, братья, не есь каравулыцики. Заходите в юрту, ложитесь спать, покаравулю эту ночь я. Докуль будут над нам смеяться?!
Сидел-сидел, близ полночи уж подошло, Иван Кобыльников сын залез в шерсь. Слышит — шум. Прилетают три колпицы.
Ударились о земь — доспелись красными девицами. И подкосились всяка ко своей стрелке, и доспели хохотаньё: «То, — говорит, — моёго милого стрела, — и та говорит, — моёго милого, — и третья говорит, — моёго милого!»
И потом Иван Кобылышков сын и тайным образом подкрался под их кожухи и крылья и склал в карман.
До ставальной поры все вышивали и хохотали. Меж тем дошло время, когды лететь.
Соскочили и побежали ко своим кожухам и крыльям. Хватились — на том месте нету.
— Ах, — говорят русским языком, — сестрицы родимые, спропали мы! Нас суда рок носил!
— Хто, — говорит, — здесь хрешшоной? — Марфида-царевна спрашиват. — Ежели старше нас — будь отец наш, ежели младче нас — будь брат наш, ежели ровня наша — будь обручиик мой.
Иван Кобылышков отвечат в шерсте:
— Да верно ли твое слово будёт?
— Царско слово три раз не говорится, раз только говорится.
Он выходит из шерсти.
Ну, он сколь красив, а она красивше его ешшо. Он ей заглянись так любезно, а она ему заглянись и пушше того. Тожно сошлись рука в руку, перстням золотым переменились и потом поцеловались и сказал:
— Люби ты меня и я тебя!
И она ответила:
— А хто у тебя товаришши? У меня сестры есь.
Потом он своих братовьёв стал будить.
— Эх, братья, сонны тетери, вставайте!
Они стали, вышли из юрты.
— Ну, вот вы, каравульшики, не могли скаравулить, хто к нам ходил. Почему и скаравулил себе обручницу и вам товаришшов.
И тем же поборотом и братья взяли своих жен и обручились. И стали в этой же юрте поживать все шесь человек.
Переночуют ночь, а наутро оставляют жен домовничать, сами уходят поляничать.
Вдруг стал Иван Кобыльников сын замечать над своим бабам, наипаче над своей: стала блёкнуть, сохнуть. И стал он говорить братовьям:
— Что жа, братья, стало быть к нашим женам кто-нибудь ходит, оли оне стали печалиться.
На другой раз заметил у них под юрту норы вырыты. Не понадеялся на братовьев, послал их поляпичать.
— Ступайте, — говорит, — с сегодняшнего дня поляничать, а я останусь каравулить.
Братья ушли в самы полдни.
Иван Кобыльников сын остался на каравуле.
Выпалзыват огненной змей в юрту и принялся груди сосать у жен. Тем он их и крушил и сушил. Натянул он свой тугой лук, наложил калену стрелу и прямо его в грудь ударил.
Он покатился с его обручницы, с жены прямо в нору. Только ответил русским языком:
— Ну, Иван Кобыльников сын, жди ты меня через три дни с огненной тучей.
Собрались братья. Иван Кобыльников сын говорит:
— Ну, братья, давайте в трои сутки стрелы доспевать. Нашел я супостата. Только я убить вовсе не убил, а только ранил. Вот через трои сутки обешшался он прибыть с огненной тучей.
И в трои сутки они доспели луки да стрелы. На последни сутки делали, делали… Иван Кобыльников сын и говорит:
— Ну, Иван Месяцов сын, поди-ко, посмотри, подвигатся ли где туча.
Иван Месяцов сын вышел и говорит:
— Ох! Братья, подыматся от земли туча черна.
Не через долгое время посылат Иван Кобыльников сын Ивана Солнцова сына.
Вышел Иван Солнцов сын и отвечат:
— Ох! Братья, туча огромадная идет, близко и близко подходит.
Не через долгое время выходит Иван Кобыльников сын — туча по-над головой.
И давай оне биться, и давай биться. Бились, бились — треть тучи ушли. И Ивана Месяцова сына убили. Три трети осталось. Бились, бились — половину тучи убили, и Ивана Солнцова сына убили. А половина тучи осталась, войска «нечистов-дьявольков». Бился, бился Иван Кобыльников сын, треть тучи побил, и его побили. Заб рала ихних жен и увела — энта треть остальная.
Кобыла по лесу гуляла-ходила. Хватилась свово сына и побежала стрелку искать. Прибежала в это войско с головы, стрелку доискалась. Стрелка обронена.
— Должно быть неживой мой сын!.. И давай ходить по головам. Ходила, ходила — нашла его голову с туловишшем. Взяла его лизнула, обвернулась, задом ляггнула — он сросся; другой раз лизнула, задом обвернулась, лягнула — он вздрогнул; третий раз лизнула, задом обвернулась, лягнула — он и на ноги встал.
— Ох! Мамаша, — говорит, — я долго спал. Оживи, — говорит, — моя родительница, моих товаришшов, Ивана Солнцова сына и Ивана Месяцова сына.
Разыскала их головы, Ивана Солнцова сына и Ивана Месяцова сына, совсем с туловишшам. Тем же поборотом, как его оживляла, так и их оживила. И говорит сын матери:
— Ну, мамаша, а где же наши жены?
— Я не знаю.
И говорит он своим братовьям:
— Ну, братья, стало быть нехристь увела.
И мать сыну наказала:
— Опеть жа эдак стрелку станови, и я буду знать.
Сама убежала в широку долину.
— Ну, братовья, — говорит Иван Кобыльников сын, — станем-те нонче трои сутки зверье бить да ремень шить.
И били трои сутки зверье и сшили ремень в трои сутки.
— Ну, братовья, — говорит Иван Кобыльников сын, — спускайте меня на ремне в эту пору, а недостанет ремня, свои кушаки наставляйте. Через двенадцать суток если за ремень не подёрну, от норы отходите, куда глаза глядят.
Спускали-спускали, и остановилась колыбели, и только один кушак надвязали.
Вышел там Иван Кобылышков сын из колыбели и пошел по тропинке. Шел он близко ли, далеко ли по этой по тропинке и увидал озерину. Кругом ее обошел, эту озерину. Видит — три зеншииы идут. Запал он в чепыжник. Поравнялись с ним эти зеншины, а он как раз стрелку через дорогу прострелил. А эти зеншины шли на озерину с ведрам по воду, и первая из них была его жена. И как эта стрелка пролетела, она удрогнулась и скрикнула:
— Ох!
Сестры у ней спрашивают:
— Что ты, сестра, удрогнулась?
— А мышонок пробежал… (Имя не сказала.)
Зачерпнули воды, и она стала замешкиваться. Сестры и говорят:
— Что ты, сестрица, стала отставать?
— А так, — говорит, — мне до ветру охота… Идите. Я приду.
Ушли сестры с виду, она и молвит русским языком:
— Что, мой обручник здесь?
Он отвечат:
— Здеся.
Она рада доспелась. Занялись оне разговором. Стал Кобыльников сын выспрашивать:
— Что, змей лежит али чего делат?
— Лежит, — говорит, — в колыбели, раненой.
— Как к ему подойтить, — говорит, — посичас оли погодя?
— Ты приходи, — говорит, — в самы полдни и примечай, как колыбель станет утуляться и он разоспится.
Иван Кобылышков сын подошел — колыбель ешшо качатся; стало полдни — колыбель стала утуляться. Змей разоспался. Подошел он к колыбели, наперво прищемил — придал жисть змею короткую. Энту треть тут всеё погубил после того.
И пошел, стал своих жен забирать. И чего ему надо из запасу — забрал. Забрал, чего ему надобно, и повез своих жен к норе.
Привязал Иван Кобыльников сын имущество к ремню. Подернул — братья и поташшили. Спустили ремень, он привязал Ивана Месяцова сына жену. Подернул — они поташшили. Ремень спустили опеть. Привязал он Ивана Солнцова сына жену. Подернул — они поташшили.
Ремень опеть спустили. С женой со своёй у них спор сошелся. У ней серцо чуяло… Она спорит:
— Давай тебя привяжем…
А он спорит.
— Давай тебя привяжем; ты, — говорит, — тут испужасся.
Иван Кобыльников сын переспорил-таки. Привязал ее. Подернул. Оле поташшили. Ремень спустили опеть. Привязался сам. Подернул, до верху стали дотаскивать, взяли ремень обсекли, он упал и убился. Забрали его жену и новели от норы.
Стали к его жене приступать, приступ делать. Она не сдается. Оне стали ее карать. Где корьёвишшо, юртовишшо сдернут, на нее складут — она ташшит, своими слезами умыватся. Стала сохнуть, блекнуть. Высохла, как былинка, насилу ноги носят.
Кобыла схватилась свово сына. Прибежала к его стрелке — стрелка упала. Давай она бегать кругом норы. Бегала, бегала — уходу нету. Разворочала она юрту, видит — нора. Понюхала в нору — в норе. Давай спускаться в нору. Спустилась в пору, увидала его мертвого. Таким же поборотом, как она раньше оживляла его, оживила. Вскочил Иван Кобыльииков сын, отряхнулся.