Царь отвечат:
— Да погоди! Победа за нами. Сперва погулям, а потом исказним его.
Пока два да три дня гуляли, вдруг объявлят войной девятиглавый змей.
— Вы у меня братьев кончили, трехглавого и шестиглавого змеев. Я, девятиглавый змей, сожгу государство ваше огнем в один день. Одно из двух: или вывозите на пожарание дочь свою, или я сожгу огнем все.
Царь получил пакет и говорит дочери:
— Вот опеть на нас враг наваливатся, в одне сутки хочет наше государство сжечь все огнем. Или тебя вывезти на пожаранье, или наше государство будет сожжено.
Она говорит:
— Папаша, чем погибать нашему государству, лучше вывезите меня на пожаранье. Лучше я погибну, но не все государство. Разреши, папаша, накануне пройти мне по всем каморам и подать подаяние всем нишшим, бедным, потому что летит девятиглавый змей, перед ним никто не устоит. Все равно мне будет смерть.
Но и пошла подавать подаяние и дошла до той каморы, где сидел Иван-царевич. Он опеть отвечат:
— Ваше императорское величество (она царевна же была), в каку вы честь и славу подаете подаяние?
— А вот, — говорит, — девятиглавый змей объявил нам войну. И завтрашний день меня повезут на пожаранье к морю, где дрались с трехглавым и шестиглавым змеем. (Это все выспросил.)
А дядя подобрал двух шпионов и говорит им:
— Вы на таку-то стайку залазьте, вот вам хороший бинокль, и смотрите, как будет драться Иван-царевич (Боба-королевич) и куда туловища деват и куда головы, а потом мне доложите, — дядя говорит. (Он при дворце живет, как Распутин жил.)
Таким путем ее повезли в экипаже. Оплакали. Теперь живой ей не быть: девятиглавого змея никто не победит.
Он опеть из каморы вылазит. Подался в чисто поле. Свистнул, гаркнул — явился богатырский конь, третий, самый сильный. (А в каморе у него скатерть с собой. Он ее повернет — наесса, напьется и опеть свернет. У него нерва скатерть при себе, в кармане.)
Ну, ладно. Он пролетел мимо ее на богатырском копе и стал. Вдруг летит девятиглавый змей. Земля вся горит огнем. До него не долетел, упал, говорит:
— Разве я чувствую перед собой Ива на-царевича? Ивана-царевича суда ворон костей не занесет.
А Иван-царевич отвечат:
— Но, змей поганый, вот я и есь самый Иван-царевич.
— Так что Иван-царевич? Будем биться или мириться?
Иван-царевич отвечат:
— В поле съезжаются — родней не считаются. Кто кого победит, тот и в пир полетит.
Но давай драться. Иван-царевич сшибет пять-шесть голов, повернется — они снова на месте. И вот змей ударил его в руку. В руку ударил и повредил ее. Он повернул и подскакиват к экипажу, к царской дочери (она в экипаже сидит).?
— Давай мне перевяжи руку хоть чем-нибудь.
Она чем перевяжет? У ней был шелковый платок, она им перевязала. Он повернулся, опеть давай драться. И девятиглавого змея кончил. Туловишша скидал в море, а головы — под плиту. Сам мимо ее пролетел. В лево ухо залез, в право вылез — опеть сделался таким же. Пришел в камору, залез и спит. Рука завязана.
Назавтра царь приказыват:
— Идите, привезите экипаж. Дочь мою теперь уж кончил девятиглавый змей.
Приехали — она жива. Привозят ее, отец спрашиват:
— Но что, дочь, девятиглавый змей не прилетал?
— Нет, папа, прилетал. Дрались, так дрались, что за двести-триста метров тошно в экипаже сидеть. Дрался какой-то богатырь. Я слышала только: «Я есь Иван-царевич». И мимо меня пролетел на богатырском коне, как молния, и скрылся неизвестно куда.
Ну, ладно. Давай пить-гулять. Теперь уж никто не пойдет войной, девятиглавого змея кончили, самого сильного.
А дядя настаиват скорей исказнить Бобу-королевича. Царь говорит:
— Погоди ты, победа за нами, отпируем, потом исказним.
Дочь говорит:
— По, папаша, разреши мне пройти по всем каморам подать подаяние, что мы врагов победили. Теперь в живности наше государство. Больше таких врагов сильных нет.
Пошли по всем каморам. Ходила, ходила и эту камору прошла, не нашла, где был Иван-царевич.
А он спал смертельным сном, беспробудно. Он должен был спать не меньше девяти суток. После такой битвы.
Вот ходила, приежжат домой и говорит:
— Вот я все каморы нашла, но одной каморы не нашла, поедем назать.
Завернули: приказыват царска дочь. Пошла снова и нашла тую камору. Спит.
— Он ли, не он? Почем я знаю.
Теперь, когда на руку взглянула — платок ее. Рука кровью запеклась.
— Вот он Иван-царевич, а не Боба-королевич это! Я слышала по голосу и рука завязана. Она потом говорит: «Знаете что, я царская дочь. Вот, часовой, ты в камору никого не допускай. Если запустишь, голова долой». Я приказываю: «Опричь меня никого в камору не допускать!» (она боялась, что дядя что-нибудь над ним сделает, отравит его).
Она потом приходит:
— Значит, папаша, не тот Иван-царевич, который у нас при дворе, а тот Иван-царевич, который дрался со змеями: трехглавым, шестиглавым и девятиглавым. Я уверяю ночью! Ты разреши, папаша, его привести домой. Если не разрешишь, я сама себя сейчас кончу.
Царь испугался, что так авторитетно заявлят, что гама себя кончит. Он разрешил. Приезжат. Часовой никого не допушшат до этой каморы.
— Открывай!
Открыли: спит. Занесли его в карету! В карету занесли, он спит богатырским сном. Рука у него завязана. Как она дала ему платок свой, он и есь.
Привезли его к себе, положили. Служанка ходит сторожит. Она уходит, служанка — дверь на заложку. Ни царя, пи царицу-мать, ни дядю — никого не допушшат.
Вот он сутки спит, други, на третьи сутки проснулся.
Она говорит:
— Иван-царевич, ты долго спал.
— Нет, — говорит, — я не Иван-царевич, я Боба-королевич. Иван-царевич у вас при дворце Нет.
— Нет, — говорит, — ошибаться ты, врешь, ты Иван- царевич (она слышала, что он дрался).
И говорит папаше:
— Папаша, вот проснулся Иван-царевич.
Царь приходит:
— Вот моя дочь указывает, что ты Иван-царевич.
— Нет, ваше императорское величество, я Боба-королевич. А Иван-царевич у вас при дворце.
— Да нет, уверят дочь, что ты Иван-царевич. Будто ты дрался с девятиглавым змеем.
— Дайте тогда мне одуматься, сейчас я ничего не скажу, потому что спал долго.
— Ну, иди одумайся.
Когда его на улицу отпустили, он сразу скрылся. Поднялся в чисто поле. Свистнул, гаркнул — появился богатырский конь, самый сильный. Когда он на нем прибежал к царю, царь испугался.
— Но, ваше императорское величество, я есть самый Иван-царевич, и где ваш самозванец Иван-царевич?
Царь призыват его:
— Ты — Иван-царевич?
— Я.
— Со змеями дрался ты?
— Я.
— Куды головы девал?
— Головы под плиту сбросал.
— А туловища?
— Туловища в море сбросил.
— Пойдем, докажи.
Берет всю свиту и поехали на место битвы. Туловишша-то Иван-царевич скидал все в Байкал, а головы-то должны быть тут.
— Где?
— Вот под плитой.
— Но-ка подними.
(Где он поднимет, она на пятьсот пудов.)
— Самозванец ты, самозванец! Так вот как плиты перебрасывают, — говорит Иван-царевич. Одной рукой плиту на пятьсот пудов взял, и плита перелетела, а там все головы лежат.
— Что, ваше императорское величество, прикажете сделать с этим самозванцем?
Царь сам испугался, говорит:
— Дело твое. Я ничего не знаю (он испугался, когда увидал таку силу: одной рукой пятьсот пудов поднимат).
— Он мне дядя. Бить его неудобно, а вот руку свою я на него наложу.
Руку наложил — и дядя ушел в землю.
Таким путем царску дочь надо брать замуж: она врезалась в него.
Женился, конечно. С год прожил с ней. Потом говорит:
— Знаешь что? Я поеду в свое государство — у меня там есть любимая невеста. В молодых тоже годах. Василиса Прекрасная. Я давал ей слово, если жив буду, вернуться.
Сколько она ни плакала, ни рыдала, все-таки он собрался и поехал. Сял на богатырского коня и говорит:
— Теперь я приеду, меня никто не возьмет.
А он знал, что Василису Прекрасную его какой-то волшебник увез. Но едет. Ехал-ехал, вдруг старик навстречи:
— Здравствуйте!
— Здравствуйте!
— Откэдова? Кто гаки?
— Я буду богатырь Иван-царевич.
— А Иван-царевич! Я слыхал, слыхал. Всемогучий богатырь! Куда же путь доржишь?
— А я поехал искать Василису Прекрасную, слыхал я, что она у волшебника.
— Да, — говорит, — она у жестокого волшебника, сильного. Но разве только ты силу большую имешь, так можешь его победить. А если силы нет, его не победишь.
— Да, имею силу. Возьму любую лесину, вырву, поставлю кореньями кверху, а вершиной вниз.
Старик отвечат:
— Ой-её Иван-царевич, какой ты сильный! А я вот бессильный. Вот саквояжик поставил на пол, пока с тобой говорил, теперь уж не подниму его. Не поднять!
Соскакиват Иван-царевич с седла, взял саквояжик — десять фунтов может.
— До свиданья, Иван-царевич! — говорит старик, — тебе один путь, мне другой.
И скрылся.
Богатырский конь говорит:
— Иван-царевич, ты теперь действовать мной уже не можешь: у тебя силу отобрал старик. Ты бессильный человек стал.
— Как бессильный! Я такой силач!
— Да, бессильный! Вот колода лежит, ты ее не поднимешь, колоду. У тебя старик силу отобрал.
— Да не может быть!
Подходит к колоде, на десять пудов колода, поднять не может. А старика уже нет, скрылся. Конь говорит:
— Но, Иван-царевич, ты теперь мной действовать уже не можешь.
Повернулся — был, да нету. Остался он в лесу. Пошел. Дошел до деревушки. Дошел до деревушки, стал бессильным. («Как я теперь Василису Прекрасную найду! Волшебник такой силач, он меня кончит сразу».)
В селение зашел. Выкопал себе землянку и начал жить. Посадил репу, капусту, морковь. Стал в тайгу ходить, стал рыбу ловить. Вдруг являтся к нему черт. И говорит:
— Иван-царевич, ты бедно живешь??
— Да, бедно живу. Выл я богатырем всемогучим, а теперь я бедно живу.