Некоторые примеры текстологической правки: штоб, што — чтоб, что; братца — браться; шол — шел; жоны, жона — жены, жена; каропки — коробки; но сохраняется: взясть, сял, назать, отвечат у ей, ковды.
Сказки
1. Иван царской сын золотых кудрей
В некаком царстве, в некаком государстве, именно в том, в каком мы живем, был царь.
Жил он только вдвоем с женой, детей не было.
— Что, — говорит жена, — мы при старосте лет, детей у нас нет. Надо объяснить своим ближним сенаторам, енералам, полковникам — во утробу зарожденья младенца вложить.
Ездили ближние енералы, сенаторы, полковники по всей емперии и никого не нашли, хто бы мог во утробу зародыш вложить.
Оболакатся сам в лакейску одёжу, отправлятся по городу. Ходил он по всем лавкам, по базарам, искал себе избранника и нигде не нашел. Пошел по кабакам; дошел в последний разряд, в бережной кабак. Лежит у застолля пьяница, с похмелля мается. У целовальника спрашиват:
— Что за человек этот?
— А вот пьяница, с похмелля мается.
— Наливай, — говорит, — сиделец, полштофну меру водки.
Тот налил. Спрашиват у пьяницы:
— Чего, пьяница, тут маешься?
— С похмелля валяюсь.
— Ноне выпей от меня, опохмелься.
Берет он одной рукой полштофну меру, выпиват в один дух. Спрашиват лакей:
— Можешь подняться?
Тот головой трясет.
— Ну-ка, сиделец, наливай другу полштофну меру! Выпивай-ко, — говорит, — ешшо от меня.
Тот берет одной рукой, выпиват в один дух.
— Можешь нынче подняться?
— Очуствовался мало-мало, а подняться не могу.
— Ну-ко, сиделец, — говорит, — наливай четвертну меру.
Выпил пьяница, выпивши очуствался.
— Ну что тебе, лакейско брюхо, нады?
— Не знать ли чего, чтоб в царицыно брюхо какой зародыш вложить?
— А, — говорит, — я тебе сказать сказал бы, да что маит-то меня похмелля… Выпить бы малость…
— Ну-ко, сиделец, — говорит лакей, — наливай полведерну меру.
Налили полведерну меру. Взял пьяница обемя рукам, выпил половину, вздохнул; потребовал себе закусить; закусил и выпил остально. Потом стал обсказывать.
— Вот что, лакейско брюхо, скажи своему восударю, пушшай, — говорит, — невод такой свяжет, которым может пятисотенной полк с ним воевать и пять лоток. Я приду и чего бы я ни приказал, пускай меня слушают.
Приходит к восударю.
— Готовы мне работники?
— Готовы.
— Лотки готовы? Невод готов?
— Готов.
Поехали на морё. Замотали тонь, тянули, тянули — не могли «по-столбы» подтянуть к берегу. Приказал он сакам черпать рыбу эту. Хто черпат, хто перебират, в морё бросат. Он доглядыват, какую ему рыбку нужно. Эту всеё рыбу на берег повытаскали, всеё в морё повыбросали — нету той рыбки.
— Кидайте другую тонь!
И тем же побытом вытянули другу тонь; опеть жа рыбы бёзну поймали: скляная мотня; и опеть жа стали черпать сакам рыбу: хто черпать, хто в морё бросать. Перебросали всеё рыбу, по нему нету рыбы.
Приказал третью тонь метать. Подташшили третью тонь — полматницы только выташшили. Выбирать, выбирать — выбрал он по себе рыбку. Сказал своим рыбаль- шикам:
— Если хотите неводить — неводите, а мене и этой рыбки будёт…
Сказал это и пошел к восударю. Отдает восударыне.
— Восчисти, восударыття, своим рукам; вымоёшь, пирог испеки из этой рыбки и весь пирожок съедай.
Она ела сама рыбку, кости под стол бросала; под столом кошка кости съела. С этого времени забеременела восударыня и кошка забеременела.
Проходили oнe свои времена. Пришел час, ЧТО нады родить. Восударыня родила сына и кошка родила сына. Окрестили. Дали имё: Иван царской сын золотых кудрей; котикиного сына окрестили — будь Кошкин сын. Не дали имя белого свету на минуту и приставили к имя дядьку Цымбалку — кормить в особой комнате.
Росли оне не но дням, росли не по часам. Через семнадцать часов доспелись оне великаны: три аршина вышины, полтора аршина толшшины. Через трои сутки стали у дядь-Цымбалкрг спрашивать:
— Что жа, дядя Цымбал, неужли у нас окромя этого свету никакого другого свету нету?
— Как нету!?… (А восударь наказал дядьке Цымбалку не казать им свету семь лет.) Только папаша с мамашой не велели показывать никакого свету семь лет.
— Не бойся, — говорят, — иди к папаше-мамаше и скажи, что ихни дети просят прийти на повиданья.
Дядя Цымбал пошел к отцу-матери:
— Вашо царско величесво! Ваши дети просят прийти к имя на повиданья.
Царь удивился. Как это через трои сутки дети могли так вырасти. Не уверился дядьке Цымбалку. Пошли и восударыней своей. Заходят к детям в комнату. Зашли с перепугались сами собой, увидавши такие великаны. Оне подходят:
— Что же вы, папаша и мамаша, переменились с лица? Испужали наши лица, наши корпусы?
Пали на коленки.
— Отец-мать! благослови нас слово сказать… Хочем мы спросить вас, папаша-мамаша, скажите истинну правду: есь ли окромя этого свету ешшо свет какой?
Ихний отец-восударь объяснят:
— Есь, — говорит.
— Если есь, папаша-мамаша, другой свет, мы не жители здеся.
Берет он за руку Ивана царского сына золотых кудрей и Ивана Кошкина сына за ним и выходит из комнаты. Вошли во дворец. Переночевали ночь. Наутро встают. Оделись, умылись, позавтрикать сяли. Закусили, речьми стали заниматься.
— Что же, папаша-мамаша, чем мы будем забавляться?
— Вот вам, дети, забава: выходите в сад, в саду есь всяка трава, всяка птица и звери.
В этом саду во дворце прожили и забавлялись всяким травам, всяким зверьми и ягодам. Один другому говорит:
— Что, брат, этту мы будем делать. Надо проситься у папаши-мамаши во чисто поле погулять, себя показать, людей посмотреть.
Переночевали ночь. Наутро встают; позавтрикали и просятся у папаши-мамаши:
— Опустите нас во чисто полё погулять, себя показать, людей посмотреть. А то каки мы люди, будем век свой в саду жить.
Отец-мать отвечают на те речи:
— Ах вы, мои дети возлюбленные, у вас кость жидковата ешшо, молоды ешшо вы, зверь какой похитить может, супостат какой побьет вас. Как мы без вас будем?
— Н-да, — оне на это, не утерпя свое сердцо, — опустите, просим! Мы всё уже не жители здеся…
— Неужели вы, дети, пойдете пешехотою? Неужели не стало коней?
— А есь кони?
— Да, есь. Идите в конюшню, выбирайте себе по лошадочке.
Пошли они в конюшню. Иван царской сын не мог себе выбрать коня: на котору руку положит, та и накарачь падат. Иван Кошкин сын выбрал себе коня и вывел из конюшни. Иван Кошкин сын садится на коня, Иван царской сын золотых кудрей — пешочком. Отправились во чисто полё.
Ездили, ездили, доехали до моря. Приехали на корабельску присталь. Ничего они не увидали: только нашли на корабельской пристали три дуба — срослись оне. На этих на дубах надпись написана:
«Нихто на эту присталь больше не подбегат. Только подбегат одна Красота — от зари заря подсолнушна красота, от семи сестер — сестра, от двенадцати бабушек — внучка, от трех матерей — дочь. Хто эти дубья расшибет, тот эту Красоту взамуж возьмет…»
Иван царской сын золотых кудрей говорит Ивану Кошкину сыну:
— Ну-ка, брат, Иван Кошкин сын, натягивай тугой лук, накладывай калену стрелу, пускай в дуб. Разобьет стрела дуб — за тебя тая Красота взамуж пойдет.
Иван Кошкин сын натянул свой тугой лук, наклал калену стрелу, садился на коня, разъехался на пятьдесят сажень. Понужнул своего коня, стал подъезжать, ударил в ентот дуб — только язву дал, дуб не пошевелился.
— Ну-ка, Иван Кошкин сын, должно тебе не владеть ей. Да-ко я натяну свой тугой лук, накладу калену стрелу.
Разошелся на его сажень, рассердил свое сердцо, ударился на больши шаги, ударил в ентот дуб каленой стрелой… И дуб раздвоился начетверо.
Потом весьма рад доспелся. Сяли под шатер, стали в карты играть.
Вдруг корабь бежит, искры от него летят. И бежит корабь прямо на эту корабельску присталь. Бежит от зари зари подсолнушна красота, от семи сестер — сестра, от двенадцати бабушек — внучка, от трех матерей — дочь — прямо на эту корабельску присталь.
Кошку бросила и сходню сдернула. Выходит на сходню. И он ко сходне. И сошлись в полусходне; встречу доспели. Он сколь был красив, она — красивей его. Потом русским языком говорит:
— Да, мой возлюбленной обручник! умел дуб разбить, умей мной владать.
Рука в руку вручились, перстням переменились, поцеловались тут.
— Вот что, мой возлюбленной обручник! теперь, когды мы обручились, мне не время быть здеся. Я тридцать лет тебя ждала, когда ты в рыбе ешшо был. Нынче я сейчас ворочусь назад; поправлюсь своим делам. Чего нужно, заберу и ворочусь; тожно ты возьмешь меня.
От зари заря обратилась назать. Иван Кошкин сын на коня сял. Сколь он на коне спешит домой, а Иван царской сын золотых кудрей с радостью своей ешшо коня опережат.
Отец-мать вышли из дворец. Видят с балхону детей. Идут оне в радостях своих скорым пехотом. Заходят оне во дворец. Отец-мать спрашивают:
— Что вы, дети наши, так веселы, радошны сегодняшнего числа?
Иван царской сын золотых кудрей отвечат:
— Ах, папаша-мамаша, как мне не веселиться — я себе товаришша нашел.
Отец-мать говорит:
— Какого?
— От зари зарю подсолнушну красоту, от семи сестер — сестру, от двенадцати бабушек — внучку, от трех матерей — дочь. За меня взамуж идет, обручился с ней.
— Что ты ее не взял?
— Нельзя, папаша-мамаша, взясть; отпросилась имушшество взясть.
— Хорошее дело, — отец-мать отвечат, — с завтрашнего числа у нас будет того — бранье.
Оставим нынче это дело; возьмемся за Ивана Кошк на сына: такой жа человек он, только сила не та уж.
Забедно палось ему. Иван царской сын золотых кудрей в сад пошел любоваться, красоваться и веселиться. А Иван Кошкин сын пошел по городу, кручиной печальной искать себе случай: не выисшется ли хто, не отобьет ли у Ивана царского сына золотых кудрей невесту за него: «Тому бы я сто рублей дал…»