1925
Неуютная жидкая лунность
И тоска бесконечных равнин, —
Все, что видел я в резвую юность,
Что, любя, проклинал не один.
По дорогам усохшие вербы
И тележная песня колес…
Ни за что не хотел я теперь бы,
Чтоб мне слушать ее привелось.
Равнодушен я стал к лачугам,
И очажный огонь мне не мил,
Даже яблонь весеннюю вьюгу
Я за бедность полей разлюбил.
Мне теперь по душе иное…
И в чахоточном свете луны
Через каменное и стальное
Вижу мощь я родной стороны.
Полевая Россия! Довольно
Волочиться сохой по полям!
Нищету твою видеть больно
И березам и тополям.
Я не знаю, что будет со мною…
Может, в новую жизнь не гожусь,
Но и все же хочу стальною
Видеть бедную, нищую Русь.
И, внимая моторному лаю
В сонме вьюг, в сонме бурь и гроз,
Ни за что я теперь не желаю
Слушать песню тележных колес.
1925
Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь нагнувшись под метелью белой?
Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.
И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.
Ах, и сам я нынче что-то стал нестойкий,
Не дойду до дому с дружеской попойки.
Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.
Сам себе казался я таким же кленом,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.
И, утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.
1925. Декабрь
До свиданья, друг мой, до свиданья,
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.
До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, —
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
Есенин С. Полное собрание сочинений в 7 томах. М., 1995–2000.
Есенин С.А. Материалы к биографии. М., 1993.
Занковская Л.В. Новый Есенин: жизнь и творчество поэта без купюр и идеологии. М., 1997.
Столетие С. Есенина. Есенинский сборник. Вып. 3. М., 1997.
Э.Г. Багрицкий(1895–1934)
Молодость Эдуарда Георгиевича Багрицкого пришлась на годы революции и гражданской войны. Он был бойцом особого отряда, писал агитстихи, листовки, сотрудничал в Южном отделении Российского телеграфного агентства (ЮгРОСТА):
Нас водила молодость
В сабельный поход,
Нас бросала молодость
На кронштадтский лед.
Его поэзия этого времени овеяна романтикой, в значительной мере книжной, преломившейся и в интересе к характерам людей мужественных, вольнолюбивых, гордых и веселых: «Птицелов», «Тиль Уленшпигель», «Сказание о море, матросах и Летучем Голландце».
Багрицкий родился в Одессе. Там прошли его детство и юность. Сочные яркие краски южной природы ликуют во многих ранних его стихотворениях.
В 1926 году Багрицкий написал поэму «Дума про Опанаса», описывавшую события гражданской войны на Украине и получившую большой общественный резонанс. Через два года был издан первый сборник его стихов «Юго-Запад», куда вошли лучшие произведения поэта, созданные им ранее.
Но в 1929 году появилось стихотворение «Вмешательство поэта», засвидетельствовавшее существенные изменения в представлениях Багрицкого о целях и назначении поэзии. Вслед за Маяковским, провозгласившим: «Труд мой любому труду родствен», поэт заявил:
Механики, чекисты, рыбоводы,
Я ваш товарищ, мы одной породы…
Оба поэта глубоко заблуждались. Художественное творчество – область специфическая, неподвластная голой утилитарности. В ней действуют свои законы. Наступать на горло собственной песне значит изменять собственному таланту, что почти равноценно его утрате.
Багрицкий не смог сопротивляться давлению тоталитарной идеологии. В стихотворении «ТВС»[7] (1929) в болезненном видении автору является Ф.Э. Дзержинский и объясняет ему актуальные требования текущего века:
Но если он скажет: «Солги» – солги.
Но если он скажет: «Убей» – убей.
Поэт не возразил наркому, хотя когда-то, раньше, любил Пушкина и даже посвятил ему неплохие стихотворения.
Знаменательно название второго сборника Багрицкого – «Победители» (1932). В этом же году написаны три последние поэмы: «Последняя ночь», «Человек предместья», «Смерть пионерки». Наряду с удачными строками и в сборнике, и в поэмах много натянутых, фальшивых образов, в неоправданных длиннотах звучит политическая риторика.
Ранняя смерть спасла талантливого поэта от окончательного падения.
ПТИЦЕЛОВ
Трудно дело птицелова:
Заучи повадки птичьи,
Помни время перелетов,
Разным посвистом свисти.
Но, шатаясь по дорогам,
Под заборами ночуя,
Дидель весел, Дидель может
Песни петь и птиц ловить.
В бузине, сырой и круглой,
Соловей ударил дудкой,
На сосне звенят синицы,
На березе зяблик бьет.
И вытаскивает Дидель
Из котомки заповедной
Три манка – и каждой птице
Посвящает он манок.
Дунет он в манок бузинный,
И звенит манок бузинный, —
Из бузинного прикрытья
Отвечает соловей.
Дунет он в манок сосновый,
И свистит манок сосновый, —
На сосне в ответ синицы
Рассыпают бубенцы.
И вытаскивает Дидель
Из котомки заповедной
Самый легкий, самый звонкий,
Свой березовый манок.
Он лады проверит нежно,
Щель певучую продует, —
Громким голосом береза
Под дыханьем запоет.
И заслышав этот голос,
Голос дерева и птицы,
На березе придорожной
Зяблик загремит в ответ.
За проселочной дорогой,
Где затих тележный грохот,
Над прудом, покрытым ряской,
Дидель сети разложил.
И пред ним, зеленый снизу,
Голубой и синий сверху,
Мир встает огромной птицей,
Свищет, щелкает, звенит.
Так идет веселый Дидель
С палкой, птицей и котомкой
Через Гарц, поросший лесом,
Вдоль по рейнским берегам.
По Тюрингии дубовой,
По Саксонии сосновой,
По Вестфалии бузинной,
По Баварии хмельной.
Марта, Марта, надо ль плакать,
Если Дидель ходит в поле,
Если Дидель свищет птицам
И смеется невзначай!
1918
АРБУЗ
Свежак[8] надрывается. Прет на рожон
Азовского моря корыто.
Арбуз на арбузе – и трюм нагружен,
Арбузами пристань покрыта.
Не пить первача в дорассветную стыдь,
На скучном зевать карауле,
Три дня и три ночи придется проплыть —
И мы паруса развернули…
В густой бородач ударяет бурун,
Чтоб брызгами вдрызг разлететься;
Я выберу звонкий, как бубен, кавун —
И ножиком вырежу сердце…
Пустынное солнце садится в рассол,
И выпихнут месяц волнами…
Свежак задувает!
Наотмашь!
Пошел!
Дубок, шевели парусами!
Густыми барашками море полно,
И трутся арбузы, и в трюме темно…
В два пальца, по-боцмански, ветер свистит.
И тучи сколочены плотно.
И ерзает руль, и обшивка трещит,
И забраны в рифы полотна.
Сквозь волны – навылет!
Сквозь дождь – наугад!
В свистящем гонимые мыле,
Мы рыщем на ощупь…
Навзрыд и не в лад
Храпят полотняные крылья.
Мы втянуты в дикую карусель.
И море топочет, как рынок,
На мель нас кидает,
Нас гонит на мель
Последняя наша путина!
Козлами кудлатыми море полно,
И трутся арбузы, и в трюме темно…
Я песни последней еще не сложил,
А смертную чую прохладу…
Я в карты играл, я бродягою жил,
И море приносит награду, —
Мне жизни веселой теперь не сберечь:
И руль оторвало, и в кузове течь!..
Пустынное солнце над морем встает,
Чтоб воздуху таять и греться;
Не видно дубка, и по волнам плывет
Кавун с нарисованным сердцем…
В густой бородач ударяет бурун,
Скумбрийная стая играет,
Низовый на зыби качает кавун,
И к берегу он подплывает…
Конец путешествию здесь он найдет,
Окончены ветер и качка, —
Кавун с нарисованным сердцем берет
Любимая мною казачка…
И некому здесь надоумить ее,