Почему и принужден был я слышать отяготительную просьбу, что благоденствие наследственных держав состоит в том только, если корень царствующего рода имеет довольную надежду во многом потомстве, что неплодство Азбласты грозит падением их отечества и что я могу еще восстановить род мой, разведясь с бесплодною Азбластою и вступив в новый брак. Полагая всё счастье мое в любви столь достойной cyпрyги, принял я очень плохо намерение моих подданных и, чтоб вовсе уничтожить их предложение, сказал им: “Государи хотя и должны от подданных своих принимать советы, когда им и на ком жениться, чтоб отечество не перешло чужие руки и не возгнездилися бы в нем подозрительные старинные неприятели, но что лежит до совершившихся уже браков, то они не должны дерзать их опорочивать”. Впрочем, сколько сил моих было, старался я ропот этот скрывать от дорогой моей Азбласты, однако нет ни одной столь малой скважины, сквозь которую бы пронырство не могло постигнуть тайнейшие дела государей. Может быть, сожаление неких наперстниц открыло жене моей это печальное известие, чтобы она разумом своим отвратила эту опасность, прежде чем зло утвердит свой корень. Когда Азбласта удостоверилась в этом происшествии, а я из сожаления весьма скрывал от ней оное, то тайная скорбь ее обратилась в чувствительное подозрение, что я действительно ищу сего нового союза и затем от ней утаиваю, чтоб открыть ей тогда, как дело будет сделано, и ничем попрепятствовать ему будет уже невозможно.
Hе знаю я, чрезмерная ли любовь ее ко мне, чтоб и крайнейшею скорбию души своей сделать мне yгождение, или жестокая дочь любви – ревность – принудила её решиться на неслыханное предприятие. Когда я для защиты границ от предполагаемого нападения неприятелей отлучился из моей столицы, а Азбласта подумала, что под этим предлогом решился я на новый мой брак, то, одевшись в мужское платье и взяв с собою двух верных ей парфянских женщин, тайно из владения моего удалилась. Престарелый отец мой, узнав про несчастное это приключение, тщетно старался пресечь отчаянное её намерение, но все погони остались без успеха, ввиду того, что побег её под видом болезни был скрыт до трех дней. Я, возвратившись с победою, вместо торжества нашел в кабинете моем следующее ужасное письмо:
«Любезный супруг!
Почитающие смерть за величайшее действие либо не испытали благородные её силы, или прилагают ей большее несовершенство. Пролить для любезного всю кровь стоит малой болезни, и единого лишь отважного удара; но пренебрежение неисчислимых душевных страданий есть нечто выше человечества; это, думаю, я исполнила, оставляя счастливой новоизбранной вами супруге полное владение дражайшим моим Сегимером, чтоб присутствием моим не навести ему принуждения делить, или превозмогать надлежащую мне любовь. Огнем тушить и водою зажигать невозможно природе, но не любви: именно она пожирает во мне пылающее пламя, а холодный поступок мой зажег сердце бесценного моего супруга к новому браку. И так будь счастлив Сегимер! Надели избранную тобою всею твоею страстью, и оставь единое неповиновение несчастливой Азбласте.»
Если первое известие о побеге любезной жены моей привело меня в отчаяние, то это письмо – в совершенное бешенство. Но посколькуу не было никаких средств успокоить страдание души моей, то решил я искать добродетельную Азбласту, хотя бы то было на конце Вселенной. На этот случай вручил я правление моему престарелому родителю, который, не видя никакого средства удержать меня, принял это бремя, которое заблаговременно возложил было на плечи мои. Я проехал уже множество земель, и поскольку не думал найти ее где-либо ещё, кроме как у её родителя, то отсюда в скором времени я отправлюсь морем через Архипелаг, а потом сухим путем через Ерзерум до Гекатомпила, столичного Парфянскаго города.
Такова, дорогой мой Гарстон, причина печали моей. Лишение столь великодушной супруги, которая ради мнимого моего покоя решила принести такую беспримерную жертву, оправдывает проливаемые мною беспрестанно о ней слёзы.
Я не мог более изъявить, насколько тронуло меня это повествование, как присоединив мои воздыхания к стенаниям Сегимера. Но чем более достойным сожаления казался мне этот Государь, тем сильнее возрастало моя к нему склонность; почему я и просил его неотступно принять меня в число его верноподданных, и дозволить оказать усердие мое в пути, столь трудном и сообщенном со многими опасностями. Сегимеру приятно было видеть чистосердечное желание человека, ему ничем не обязанного; посему и он соизволил согласиться на мое прошение. Я, как согражданин вольного народа, получил беспрепятственно увольнение, и отправился в числе малой свиты этого государя. Не буду описывать подробностей пути нашего, и поставлю конец его близ Гекатомпила, чтоб дать известие об Азбласте.
Государыня эта оставила владение свое не по иному пристрастию, но из-за безмерной любви к своему мужу; она не хотела привлечь на него негодование народа через сопротивление его желанию. В отечестве своем надеялась она сыскать то спокойствие, коего лишилась; но поскольку течение жизни человеческой имеет единый круг, то когда он превратится вверх дном, то никакие старания поправить его не могуст. Так Азбласта переменила только климат, а не состояние свое; ибо в Парфах впала она в новую бездну чувствительнейших горестей. Отца своего Сурену она хотя и нашла при дворе парфянскаго царя Орода, но ни в той степени достоинства, ни в той знатности, каковых требовали заслуги его в войне против римлян. Безмерные одолжения Сурены сделали Орода его должником в такой степени, что он, не в силах воздать ему, принужден был из зависти его возненавидеть. В итоге не мог он даже и от двора отлучиться; ибо сомнительный Ород не воображал, чтоб Сурена не употребил средства вознаградить сам себя, имея всё во власти, чтобы навредить ему. И так этот полководец жил при парфянском дворе не иначе, как в темнице; из-за того что он был исключен из тайного совета, и ограблен по части принадлежащего ему имущества, которое отдано было особам, ни мало его не стоящим. Однако, поскольку великие души пренебрегают всякими приношениями, не по делам их присвоенным, так и Сурена презирал эту несправедливость; поскольку легче мог обойтись без двора, нежели парфянский двор без него. Но со всем тем находился он в крайней опасности, поскольку свирепство Орода и клевещущие придворные, которые ко всем имеют обоюдоострый язык, а редко усердие, грозили каждому его шагу конечным падением. Азбласта прибыла в Гекатомпил в самое то время, когда Ород объявил наследником государства своего сына Пакора. И хотя род Сурены издревле имел право возлагать корону на парфянских государей, но ему в том был предпочтен Максарт, убийца Красса[104]. Такие-то свойства имеют некие монархи, что они легче награждают пороки, или прощают истинные оскорбления, чем забывают о том, что способен учинить их подданный, хотя бы он о том и не помышлял. Сурена должен был не только сносить такую несправедливость, но еще и благодарить Орода, ищущего способ погубить его, за избавление от такового труда; однако впрочем и в самом своем гонении во всех делах своих и речах сохранил достоинство своего происхождения, так как никто презирать его не осмеливался. Трудно добродетели учреждать ход на столь скользком пути; но Сурена умел доказать, что не честолюбие им владеет, но он умеет владеть всем равно, как и над самим собой; поношение свое принимал он с радостным видом и спокойною мыслью. Но так как несправедливость больше всего трогает души нежные, то и Азбласта, научившись в Европе, что поношение изглаживается одною только кровью, сочла невозможным оставить без мести обиды своего родителя. Почему в следующий день, когда Пакор установил демонстрацию разных рыцарских подвигов, явилась на место турнира в закрытом европейском уборе. Получив проворством и искусством своим награду, не хотела она её принять из рук Максарта, как оскверненных изменническим убийством, и сказала ему в глаза, что до тех пор станет почитать его за не честного человека, пока он не покажет ей, что имеет сердце склонное обороняться против обиженных, как умеет нападать с стороны предательства. Мало склонное к симпатиям Максарту дворянство при этом случае показало такой вид, что Максарт не мог обойтись без поединка с Азбластой. Но в первом же нападении получил такой удар, что голова его на малой кожице осталась у тела, которую Азбласта, совсем отделяя, с оказанием глубочайшего почёта и положила пред ноги царя, присутствовавшего при этом зрелище.
Мало было зрителей, которые умершему Максарту не желали случившегося с ним несчастья, и не хвалили храбрость сего незнакомого рыцаря; одного только Орода происшествие это тронуло чрезмерно, так что хотя он на месте и при обряде зрелища сохранил терпение, но как скоро игры кончились и Азбласта хотела удалится, приказал её караулу своему схватить, и как злодейку отдать под строжайший уголовный суд. Уединенный Сурена, не бывший на турнире, совсем не знал о мщении предпринятом его дочерью, когда царь назначил его главным к тому судьёю; ибо он не употреблял его, ни для чего иного, кроме ненавистных публике исправлений. Сурена, словно как бы за волосы притащенный для суда, в коем должен был оскорбить или Царя, или свою совесть, потерял язык и всё чувства, когда узрел дочь свою в оковах, введенную для осуждения. Пришел в себя, сказал он вздохнув:
– Жестокий Ород! Не преминул ты меня принудить стать палачом над моею кровью.
Все присутствующие обратили изумленные глаза свои на Азбласту; но прежде чем они на что ни будь решились, начала она сама:
– Не сомневайтесь вы, судии, что женщина, наказавшая пороки Максарта и отмстившая за оскорбление Сурены есть в самом деле дочь его Азбласта.
Происшествие это хотя и донесено было Царю, но еще более возожгло его мщением, вместо того, чтоб должно было его смягчить, и сложить с Сурены неприличную должность судьи. Он велел, Сурене объявить: «Провосудие глаз не имеет, следственно не может узнавать детей своих: в делах государственных виды природного права должны быть безгласны; почему следует ему или суд произвести, или как непокорному подданному самому пред ним предстать». Сурена, готовый лучше потерять жизнь свою, чем родительское сердце, избрал без остановки последнее; итак, дрожащие от страха судьи в угоду тирану, чтобы спасти самих себя, приговорили их обоих к смерти.