В день, назначенный к произведению этого приговора, прибыли мы с Сегимером в Гекатомпил. Отовсюду сбегающийся народ привел нас к печальному зрелищу, лишь только храброму Сурене отсекли голову. Удар этот едва не различил самого Сегимера с душою, если бы усмотрение своей любезной Азбласты не произвело в нем новых движений. Её также вели на казнь; вид таковой всякого лишил бы чувств, но разумный и отважный Сегимер, хорошо знающий нравы парфян, собрал силы помочь несчастливой своей супруге. Увидев тут присутствующего царя Орода, не сомневался он, чтобы всё это не происходило без его повеления. Он бросился тотчас к близ стоящему фонтану, зачерпнул из него воды в шлем свой, потом схватил головню из неугасимо горящего в Царском дворе огня. С этими двумя противными вещами предстал он пред Орода, и закричал более угрожающим, чем просящим тоном: «Должно невинную Азбласту освободить от смертной казни, или он загасит священный парфянский огонь этой водою. Вокруг стоящие парфяне, которые и без того по обычаю человечества склонны были к сожалению, тогда наиболее глазами и знаками оправдали справедливость его просьбы. Палачи, определенные к произведению казни, ужаснувшись опустили руки, но и сам лютый Ород силою Парфянских законоположений, которые воспрещают противится просьбе, через огонь учиненной, принуждать был освободить Азбласту, но приказал дерзкого заступника тотчас бросить в глубочайшую темницу, который тогда же и был туда отведен, так что изумленная вестью о своем освобождении Азбласта не могла увидеть своего избавителя. Однако приложила все возможное старание его узнать, а наиболее, когда проведала, что Ород повелел этого оскорбителя священного огня на следующий же день принести огню жертву.
По наступлении дня Азбласта была первая на горе, в пещере, которая хранила вечный и по мнению парфян с небес ниспадший огонь, а на вершине приносилась ему жертва. В жарчайший полдень привезен был увенчанный розами Сигемер в колеснице, влекомой четверкою, как снег, белых коней на назначенную казнь в сопровожании Двора и многих тысяч народа. Служители огня тотчас начали очищать корку с принесенных полен лаврового и кедрового дерева, а главный жрец с великою набожностью вошел в пещеру, и зажег восковую свечу, которой потом запалил сруб для жертвы. Тогда жрецы схватили Сигемера и положили для заклания на жертвенный стол, как продирающаяся в одежде простого парфянского воина Азбласта, в назначенном на жертву узнала вселюбезного своего супруга, и с первым взглядом вскричала: «Не опорочьте себя кровью совершеннейшего и достойнейшего из Государей!»
Но поскольку она противоречие это полагала за слабое средство к отвращению жертвы и царской воли, то она бросилась к огню, и поскольку не имела ничего, чем бы совершить жертвоприношение, и тем оставить смерть Сегимира, (ибо парфяне скармливали своему огню по одной только жертве в день) схватила она нож, и разрезав себе руку, пустила на огонь довольное число крови; чем и совершила жертвоприношение. Раздраженный тем Ород вскипел от гнева, и определил им обоим мучительную смерть. Но царица, по утешении первых стремлений его свирепости, упросила его, чтоб он исследовал наперед причину такого осквернения святыни. Благодаря чему Сегимер и Азбласта, которые между тем с пролитыми слез друг друга обнимали, приведены были в Царский шатер, где Азбласта на затребаванное оправдание отвечала:
– Я – Азбласта, дочь Сурены, а это Сегимер, мой супруг, оказавший великие услуги Парфянам. Он вчера похитил меня из челюстей смерти; заключите потому, не должна ли я была ныне осквернить ваш священный огонь, чтоб не потушить впрочем гораздо более святой пламень любви супружеской? Я согрешила, но подумайте, что любовь меры не знает, равно как и нужда закона. – Просьба Сегимера состояла только в том, чтоб над ним одним, как над странником, произведена была строгость закона, а добродетельная Азбласта получила бы свободу. Отчего оба супруга произвели между собою спор; поскольку каждый из них один за другого хотел быть жертвою примирения. Каждый из предстоящих хвалил их необычную любовь; и хотя никто не осмелился за них предстательствовать, но виды всех, а отчасти и слезы сочувствующих, вопияли за них. Но немилосердный Ород не утруждал себя более, как повелел отвести их обоих в темницу; ибо милосердие не было свойством его природы, и перемена единожды принятого им намерения не могла происходить ни от какой из истин.
Напротив младшего царского сына Фраата красота Азбласты настолько уязвила, что он по отбытии Пакора на войну против римлян, также и самого Орода, который, чтоб быть поближе к театра военных действий, отбыл в Едессу, в Месопотамию, вознамерился её тайно перевести из темницы в один из своих увеселительных домов.
Между тем я, не имея возможности подать помощь несчастливому Сигемеру, не знал что делать. Все это произошло так стремительно и так скоропостижно, что я от изумления и жалости опомнился не прежде, как Сегимер уже был заключен в темницу. Тщетно старался я подкупить стражу, чтоб освободить моего государя; однако не только не преуспел в этом, но и сам едва избег опасности. По здравом рассуждении решил я с одним дворянином из нашей свиты ехать к римлянам, и просить их о помощи к избавлению союзника их, несчастливого Сегимера, или если и тогда не сможем мы освободить его, то заплатить бы огнем и мечом внутри города парфов, ожидающих смерть его. В таковом расположении духа отправились мы, и скакали денно и нощно к границам Парфянского царства в ту строну где должны были быть римляне. По счастью мы встретились с кавалером Флавием, подданным Сегимера, ведущим тысячу всадников на помощь римлянам. Товарищ мой узнал Флавия, и рассказал ему про несчастье, случившееся с их государем. Почему он остановил путь свой, и по совету с нами обратил свой отряд к Гекатомпилу. А чтобы беспрепятственно пройти кордоны и скрыть намерения наши, решили мы переодеться в парфянское платье, в чем и не имели затруднения; ибо перед самой встречей с нами Флавий побил на голову немалую толпу парфян идущую к своему войску. Итак, мы продолжали, хотя с великою осторожностью, но весьма поспешно путь наш.
Фраат в это время, чтоб удобнее достичь своего желания, решил предуведомить Азбласту о своей к ней склонности; он не мог вообразить, чтоб она не согласилась применять тяжкие оковы на объятия столь великого принца, каковым он считал себя. Написав письмо такого содержания, принудил он начальника темничной стражи отчасти деньгами, а наиболее угрозами, вручить его Азбласте. Она прочла с крайним ужасом эти неожиданные строки; но, придя в себя, сказала подателю письма, что она охотно последует туда, куда велит ей его Государь. Обрадованный таким известием Фраат назначил чрез того начальника стражи, чтобы в следующею ночь заменил он караул надежными людьми, и провел её к нему во Дворец, о чем и дано тогда было знать Азбласте; но она под видом некоторой немощи испросила на то 3-хдневную отсрочку. И между тем подарками и слезами склонила тюремщика, чтоб он перевел её наверх, где содержался её Сегимер, а его посадил бы в тот покой, где находится она; что и было исполнено. В назначенную ночь пришел от Фраата подкупленный начальник стражи, сложил весьма бережно с Сегимера оковы, сочтя его за Азбласту, и подчиняясь полученному им запрету говорить, вывел его очень тайно из темницы, и вручил другим приготовленным людям, которые, посаив его на лошадь, скакали с ним во всю конскую прыть до самого рассвета. День препроводили они в некотором пустом доме, потом опять ехали во всю ночь, и пред очередным рассветом прибыли к саду преогромного дворца, где им, соблюдая тишину, отворили двери, и впустив одного Сегимера, их за ним заперли. Сегимер, которому всё это казалось не иначе, как сном, был введен в комнату, верх которой блистал от золота, стены белели от слоновой кости, пол был устлан драгоценными персидскими коврами, и всю надушенную благовониями, где богато одетая особа бросилась ему на шею, и удушила его поцелуями. Сегимер никак не мог постигнуть эту загадку, пока Фраат не произнес имя Азбласты, и открыл тем самым как самого себя, так и своё намерение. В связи с чем Сегимер тотчас вырвался из его объятий, и дабы освободить принца от его ошибки сказал ему:
– Я Сегимер, а не Азбласта.
Легко понять в какую перемену пришел Фраат от этой ошибки. Однако опамятовавшись, он спросил Сегимера: каким образом зашел он в это место?
«Фраат лучше то знает», – отвечал ему Сегимер, – нежели я, которого в полночь из темницы взяв, привезли сюда». Фраат понял об ошибке начальника стражи и сказал: «Однако я из любви к Азбласте даю тебе свободу». С чем и учередил, чтоб Сегимера двадцать парфян проводили через Мидию до границ Армении.
Сегимер же, сердце которого пребывало еще в неволе с его заточенною в Гекатомпиле супругою, считал свободу это горше любого рабства. Почему и невозможно для него было оставить в покое жестокую Парфию. И так помышлял он пристать к римлянам, и заплатить помощью их за свои обиды парфянам.
В то время оставшиеся из нашей свиты, проведав, что Сегимер тайно увезен из своей темницы, не подумали иного, как что его затребовал его Ород для казни в город Едессу; почему и решили, захватив дорогу от Едессы, напасть на везущих Сегимера, и освободить его, или положить жизнь за своего государя. Когда они скакали с великой поспешностью, то не более чем в трехстах верстах от Гекатомпила повстречались с Флавием, с коем я и отец твой, маркиз Клоранд (ибо именно он был тот придворный, который вместе со мною отправился к римлянам просить о помощи) с тысячью всадниками пробивались тайно к Гекатомпилу. Парфянское наше одеяние привело было их в робость; но так как встреча эта последовала в таком месте, откуда им за тесным ущельем гор уйти было не возможно, то принуждены они были остаться и к взаимной радости друг друга узнали. Но удовольствие это смешалось с великой печалью, когда узнали мы от наших о увезении Сегимера на мнимую казнь в Едессе. Во время, когда мы, побуждаемые ненавистью и мщением, соглашались на истребление всех могущих нам попасться парфян, судьба, покровительствующая добродетельных государей, вела к нам на встречу Сегимера с его проводниками. Увидев человека в европейской одежде, окруженного парфянами, мы все без размышления бросились его освобождать. Несчастные парфяне прежде чем могли опомниться, все были порублены, и удивленный Сегимер, узнав нас, не успел избавить их от смерти. Радость наша была не описанная; её изъявляли мы, бросаясь к коленам нашего Государя, в слезах и восклицаниях. Потом уведомили его, кто были составляющими нашего товарищества каким случаем мы с ними соединились, и с какими намерениями шествовали к Гекатомпилу. Он поблагодарил всех нас, а особенно меня и отца твоего за наше к нему усердие. Но поскольку предприятие наше посчитал он дерзким и невозможным, чтобы освободить в недрах Гекатомпила его супругу, то заключил избавить её не только отважным образом. И щадя своих поддонных от отчаянных покушений, повел нас к Едессе. Мы прошли в возможной тишине до самого этого города, не чиня никому обид, и так как многие из нас совершенно разумели язык парфянский, а к тому же проведали, что пред самым тем временем римляне разбили парфянские войска, при чем и сам Пакор, сын и наследник царя был убит, то сказывались мы, что составляем часть разбитых Парфянских войск, и идем в Едессу. По приближении к ней проведали мы, что на следующий день царь Ород выступит к городу Карра, и что уже двор его отправился туда за два дня до него. Не было лучшего случая к намерению Сегимера, который уже давно решил захватить самого Орода, или кого-то из детей его в обмен своей супруги; в каковых мыслях и пробирался к Едессе. Итак, занял он со своим войском лес, находящийся на той же дороге, где должен бы ехать Ород, и напал нечаянно на парфян, ожидавших прежде падения неба, нежели в том месте неприятелей, с таковою жесткостью жестокостью, что Ород с превеликою нуждою ушел назад в Едессу оставив в плену двоих свои любимых сынов, Фарнабаза и Орозмана, рожденных от дочери Коммагенскаго царя Антиоха, коих Сегимер с поспешностью увез в Цеигму