[105], где, переправясь по мосту через Евфрат, укрепил его караулом. От этого урона Ород пришел в отчаяние, а особенно от того, что по смерти Пакора назначил он Фарнабаза наследником престола. Поскольку между тем заключен был у него с римлянами мир, то узнав, куда уведены его дети, прислал он в Цеигму посла с жалобою за это похищение и нарушение мира; но Сегимер дал ему знать, что он имел дело не с римлянами, а с Сегимером, мстящим ему за обиду, претерпенную от него в Гекатомпиле, и что он сынов его отдаст не иначе, как в обмен на супругу свою Азбласту. Из-за этого царь Ород послал на почте повеленье, чтобы Азбласту немедленно отвезли на обмен в Цеигму.
Между тем Фраат в Гекатомпиле темницу разломал силой, противившегося ему градоначальника Монеза выгнал вон из города, и Азбласту увез в Родис, где царский двор обыкновенно препровождает весеннее время. Все это произвел он тем удачнее, что Ород в связи со старостью и печалью по убитом сыне Пакоре пришел в полное изнеможение, а во Фраате каждый подданный начал видеть восходящее новое солнце Парфии. Хотя Азбласта его желание всегда отвращала разными разумными и отважными средствами, но он не желал выпустить из рук это сокровище сердца своего, хотя Ород и обнадеживал его уступить ему царскую власть за это; но недоверчивый Фраат хотел дойти до этого вернее, когда возлюбленные его дети, Фарнабаз и Орозман, останутся в неволе у Сегимера, или будут погублены его мщением; почему честолюбие превозмогло в нем любовь, и заключил он Азбласту уморить ядом. Произвести это возложил он на Тернамеру, сестру свою и сообщницу в его тайнах, которая по своей злобе не замедлила бы совершить это, если бы страсть её к взятому в плен царевичу Фарнабазу не напоминала ей, что тем самым вознесет она меч на главу его. Но, чтобы в этом случае с Фраатом не нарушить братской дружбы, велела она пригласить Азбласту к столу своему, и вместо яда напоила её соком некоторых трав, который в одно мгновение ока лишил её всех чувств, так что она замертво упала на пол. Тернамена тотчас призвала к себе Фраата, и показала ему действие его приказания; свирепость его обратилось тогда в горчайшие слезы; ибо он никак не приметил, что это был обман. Тернамена, для лучшего уверения его в смерти Азбласты, приказала ее, положив в кипарисный гроб, отнести в царскую надгробную палату, в намерении, чтоб ночью вывезти её оттуда куда-нибудь подалее. Под вечер она, полагая, что сок потерял уже свое действе, пошла в надгробную палату под видом необходимости обмазать свежим бальзамом тело деда своего, и приведя целебными спиртами Азбласту в чувство, открыла ей всю тайну предпринятого ею избавления. Азбласта не могла ей иначе изъяснить свою благодарность, как с пролитием слез, и обещала ей плененного мужем её Фарнабаза доставить туда, куда она ей прикажет. Тернамена, прощаясь с нею, сказала, что всё учредит к её отъезду, и дала ей некоторую растущую там траву, которая от масла загорается, чтоб тем самым сделать знак пришедшим за нею, где её в темноте пространных и резных сводов было возможно сыскать.
Но послушайте, как было случай все это благоразумное и хитро спланированное предприяние едва не ниспроверг. Фраат, из-за умерщвления Азбласты и возмущение свое против царя, не ожидающий ничего хорошего, кроме его величайшего гнева, положил было совсем похитить престол у своего отца. Почему он и завладел царскими палатами, где хранились два великих царских сокровища; также занял он царскую постель, занавес которой составляла золотая виноградная вещь с кистями из драгоценных камней, и присвоил себе триста девиц, предназначенных для Орода, поскольку царствование без роскоши было бы похоже на незрелый плод. Чтоб с успехом совершить это намерение, некий местный волшебник уговорил его пойти в полночь в надгробную палату и принести жертву погребенному там царю Арсацесу, а потом, сняв с руки его перстень с печатью, на коем в большем яхонте вырезан был конь, носить его. И так Фраат вместе с тем волшебником пришли ночью в подземные эти своды. Хотя у каждого из них в руках было по факелу, и они, исполняя свои суеверные обряды, бегали в разные стороны; но Азбласта, не узнав Фраата, хотела зажечь и свой огонь, думая, что это люди Тернамеры, пришедшие за нею. И так приложила она траву к маслу чаши стоящей у гроба Арсацеса, от чего та тотчас же вспыхнула; и с этим огнем она пошла прямо на свет факелов. Фраат и его волшебник, увидев неожидаемое пламя, оторопели, а особенно когда Фраат рассмотрел приближающуюся к нему Азбласту; он счел её за дух её, идущий отомстить ему за своё убийство; ибо злая совесть содрогается и от тени, думая беспрестанно, что наказующая Божия рука всегда на нее вознесена; почему бросил он свой факел, и в ужасном трепете побежал вон с последовавшим за ним по пятам волшебником. Азбласта при этом узнала Фраата, и поскольку размышляла о предстоящей для неё опасности, увидела вдали приближающийся к ней другой свет, который наконец-то помог ей узнать Тернамену. Та проводила её до садовых ворот, где переодев в мужское платье, препоручила заботу о ней парфянскому дворянину Митридату. Тот в препровождении нескольких воинов благополучно довез её к полумёртвому от печали Сегимеру. Радость обоих супругов лишила их слов на некоторое время, пока прежнияе печальные облака не обратились в слезный дождь; и тогда уже сияние удовольствия осветило их мысли нежнейшими чувствами, и они больше в приятных объятиях, чем в смешанных речах изобразили довольство душ своих.
Сегимер не только освободил в ту же минуту Фарнабаза и Орозмана, но и щедрою рукою одарил Митридата с бывшими при нем людьми. После чего отправились мы чрез Грецию, и без всяких противных случаев прибыли в стенающее об отсутствии государя своего отечество Сегимера. Вельможи съехались и лобзали колена добродетельных и милосердных этих монархов, а народ всего столичного города наполнил пространство площади пред окнами дворца своим стечением. Стремление его было подобно волнению морского пролива, но шум голосов выражал только имена своих государей, кои и привлечены были тем к окнам. Тогда то воздух загремел от радостных восклицаний, а особенно когда через глашатая возвещено было народу о беременности дотоле бывшей бесплодной их государыни. Сегимер пролил слезы от удовольствия, видя усердие к себе своих подданных; и можно сказать, что эти-то зрелища – суть единые золотые часы в жизни монархов. Родитель Сегимера, восхищенный возвращением детей своих, имел счастье в глубокой древности своей принять на руки свои не только рожденного потом Азбластою первого сына, но и еще после целовал двоих произошедших от нее принцев.
Я почувствовал тогда все знаки милостей Сегимера: был награжден чинами и имением до того, что забыл мое отечество, и определил остатки дней моих препроводить в покровительстве этого великодушного Государя. Но несчастье, которого я дотоле не имел, нашло меня ядовитым своим зевом, и вместе с покоем лишило меня и счастливого моего пребывания.
Родитель твой Клоранд, с коим я, разделяя все нужды и опасности странствования, завёл тесную дружбу, составлял со мною одну душу, так что нас ставили в пример согласия, что редко можно найти среди придворных, пользующихся особым доверием своего Монарха. Вы помните, что в то время женился он на вашей мачехе; ибо вам было тогда восемнадцать лет. Этот случай произвел все мое несчастье, и влил яд ревности в сердце, наполненное дотоле одной только дружбой ко мне. Я был холост, а отец ваш гораздо меня старше; а это-то и положило причину толковать невинные мои ласки к его жене совсем в противную сторону. Со дня на день я примечал рождающуюся в нем ко мне холодность, причины которой не мог постигнуть. Но поскольку горе моё, от того произошедшее, принудило меня быть осторожным и взирать на всё с большим вниманием, то я усмотрел при этом, что и мачеха ваша против прежней своей ко мне откровенности и приязни старалась меня избегать. Я не осмеливался объясниться в том моему другу, и считал, что все это имеет какую нибудь причину кроме меня, и что, наконец, они в рассуждении меня переменят свои поступки. Однако мне не достало на то терпения: я стал искать возможность поговорить о том с вашею мачехою, что мне и удалось; ибо однажды, как был я в вашем доме, родитель ваш вызван был во дворец. Оставшись наедине, я открыл ей причину моего неудовольствия в самых чувствительных выражениях. «Ах Милорд! – отвечала она мне с пролитием слез. – Я несчастлива, муж мой ревнив до безумия. Могла ли я подумать, чтоб невинное моё с тобой обращение, в котором он сам сначала находил удовольствие, нарекая тебя истинным своим другом, могло подать ему подозрение? Гарстон! Ты знал меня до замужества, ты, который больше всех разделяешь наши беседы, приметил ли когда-нибудь, чтоб я способна была заставить его иметь такие гнусные обо мне мысли? Но всё это случилось: ласки мои к тебе показались ему порочными, и вот каким образом нашел он причину открыть мне свои укоры: месяца два спустя после нашей свадьбы, приласкавшись ко мне больше, нежели в другое время, спрашивал он у меня: не уже ли ты никогда к кому-нибудь не чувствовала склонности? Я ответствовала ему, что совсем нет. «Как, – прервал он слова мои, – возможно ли, чтобы глаза твои не различали в разных особах совершенств? Например, если случалось бывать у вас нескольким людям, конечно лицо одного казалось тебе приятнее, чем лица всех прочих; а это-то и есть род склонности, поскольку, в чем глаза наши находят приятность, то, конечно, нам и нравится». – К нам мужчин приезжало очень мало, – отвечала я, – и мне из всех их, если признаться, больше всех нравился друг ваш Гарстон». Муж мой при этом несколько позадумался, но после опять начал говорить: «Однако он, думаю я, не искал в тебе симпатии?» «Нет, – сказала я, – кроме разве что некогда нашла я, что он на стекле, застывшем от холода, он написал следующие стишки:
Сколь страшен её взор!
Он грудь мне пробивает;
Прелестен разговор,