. Поскольку, когда больший мир есть совершеннейшая лира, а великий Бог её настройщик, то не должен ли и меньший мир в преизящности своей называться совершеннейшим творением? Ибо в большем мире нет ничего ни великого, ни малого, чего бы не находилось и в меньшем мире, который в подобии Божьему заключает пред ним и излишество. Никогда не останавливающееся солнце согласуется с беспрестанно бьющимся сердцем, которое во столько часов, сколько есть их в сутках, обращает кровь в жилах по всему телу, все члены одушевляет, и своим движением не только мгновения ока, но и часы, дни и годы измеряет, так что сердце в сокровенном своем уединении прилежному наблюдателю может служить вместо часов. С Луною сходствует мозг, который, так же как она орошает росою нашу землю, питает все члены тела своим влиянием. Селезенка подобна Сатурну, а желчь – Марсу, всё вредное из тела к себе привлекает. Легкое имеет в нём намерение планеты Меркурия, почки – Венеры, а печень – Юпитера. Глаза имеют сходство с неподвижными звездами; с огнем сходствует зрение, с воздухом – слух, с осязанием – земля, со вкусом – вода, а с обонянием – земля и вода. Что сходнее с хребтами гор и каменных утесов, как остов наших костей? В жилах наших изображаются реки и источники, в крови нашей, внутренностях и влажностях обретается не только соль, сера и ртуть, но и свойства всех металлов, и мы рождаем в нас таковые же камни, как и горы. Мясо наше и члены получают от жизненных духов, как деревья от животворной земли и воздуха с водою, питание своё и растение. Травы и цветы суть не что иное, как волосы полей; слезы наши и пот согласуются с росой и дождём, смех наш – молнии, угрозы – подобны грому, воздыхание и дыхание – ветру, а дрожание – трясению земли. Наше оживленное действо изображает прекрасную весну, огненная молодость – жаркое лето. Совершенный возраст – плодовитую осень, а бессильная старость – холодную зиму; и самая наша смерть случается не только с звездами, горами, островами и землями, кои от моря, или землетрясения пожираются, но и предвещает, что и великий весь мир, равно как малый мир человек, не может быть бесконечен. Дальнейшее согласие в человеческом теле с большим светом, который состоит в неизмеримом круге, изображает, во-первых, человеческая голова, а потом все распростертое тело совершенный круг, средняя точка коего есть пупок. Сверх того оно представляет собой правильный четырехугольник, когда четыре его стороны будут протянуты от пальцев распростертых рук и ног.
Я полюбопытствовал измерить на себе, точно ли выходят из тела эти названные им фигуры, что увидев надзиратель продолжал: не сомневайтесь, в человеке точно находятся все правильныя фигуры геометрии, так что когда от конца спинной кости около распростертого человека описать круг, то где к нему прикоснутся концы головы, рук и ног, выйдет правильный пятиугольник; а от обеих подошв к пупку – треугольник. Когда руки подняты вверх, локти будут наравне с теменем головы, тогда средина в человеке будет пупок; а если руки его опущены вниз, то достают они концами пальцев до колен, и в то время средний пункт будет лоно. Все прочие члены имеют между собою столь искусное разделение, что землемеры взяли с них все свои меры, как то: с распростертых рук – сажень, или человеческую длину, с локтя до края пальцев – локоть, с ножной ступени – ступень, с пяди – треть локтя, или четверть аршина. Ноготь большого пальца у руки и ноги содержит половину меры того состава, в котором он находится. Большой сустав большого пальца такой же длины, каков растворенный рот, и насколько нижняя губа отстоит от конца бороды. Меньший же сустав большого пальца равен тому, сколько от верха нижней губы до носа. Больший сустав указательного перста такой же длины, каков лоб в вышину; два его крайние сустава имеют длину носа. Суставы, большой с своею щиколоткой среднего пальца достает от носа до ямки, что на бороде, средний – до конца нижней губы, а третий – от рта до носу. Длина всего перстеневого пальца есть половина кисти, которая находится у корня перстов; целая же кисть имеет длину лица. Сие же содержит три равных разделения, а именно: первое от начала лба до глаз, второе до губ, а третье до бороды. Сколько от бороды до груди, такова ширина шеи. Сколько ж от бороды до темени, то содержит окружение шеи, и половину толщины тела в поясе. Горло отстоит от бороды на столько, как нос от средины бровей; и отстояние носа от бороды согласуется с длиною кадыка в горле от конца онаго. Ширина глазной ямки с верьха до низу, от конца носа по разделению ноздрей до губы, и длина маленькой лощинки между носа и рта имеют одну меру. Также длина рта, высота лба, длина носа, ушей, всего большаго пальца, и место от носа до конца бороды равномерны. От места, где нос имеет ямку, до наружного угла глаза, столькож, как от сего угла до уха. Обе брови содержат окружение глаза, а половина окружения уха пространство рта, длина ж нижней части носа, где ноздри, длину глаза. Средний пункт состоит от вершины головы до бороды там, где глаза; между вершины головы до колеи в пупке, между носа и грудной кости в кадык. Ладонь ручная такова широка, как плюсна ножная. Сажень, или распростертые руки составляют целую окружность тела под плечами половину длины человека. Средний пункт на груди до вершины головы, также от лона до колена, и от колена до щиколдки ножной, равно ширина плеч, то же от локтя до конца среднего пальца, есть мера четвертой части длины человеческой. Разстояние от одного соска грудного до другого, от сосков до рта, или до пупка имеют одну меру, и составляют седьмую часть длины роста, а ширина груди и окружение головы ровно пятая часть онаго. Кишки в семь раз длиннее человека. Все одинакие члены, как то нос, рот, и пупок стоят в средине, а двойные по сторонам, но столь правильно, что они друг другу равнолинейны. Размер сей имеет свою точность в людях здоровых и совершеннаго возраста, а в младенцах, как в неполных тварях, мера сия, а особливо в голове неверна, подобно как вес влажностей и крови в нездоровом теле; ибо в здоровом и полном теле должно быть осьми частям крови, вполы того воды, две части желчи, и только одна часть черной меланколичной крови. Как сие благоустроенное разделение есть причина здоровья и живой краски, так в правильном расположении и надлежащей величине членов состоит красота. Но совершеннейшую красоту надлежит искать в одной только душе, которая с телом, подобно как планеты нашей сферы между собою, удивительное имеет согласие. – Но каким образом искать красоты в душе, сказал я, когда мы её не постигаем? – Для чегож не утверждаться на догадках, отвечал он, коими она себя открывает? Правда, что все догадки сии темны; и от того-то произошло столько различных заключений о существе души. Платон утверждал, что она состоит из одних совокупно звенящих чисел; а Анаксандр и Аристоксен, что она себя самовозбуждающее число. Анаксагор и Фалес Милетский думали, что она есть движущийся разум, или двигательная сила тела, а Алкмеон – небесное свойство. Демокрит полагал её за вещество, состоящее из одних солнечных пылинок. Диоген – за чистый воздух, Ксенофон – из воды и земли, Парменион – из огня и земли, Эмпедокл – из всех стихий, Эпикур – из огня и духа состоящую вещь, Гиппарх – за силу огненную, и так далее. Всех меньше врали египтяне; ибо признавая своё недоумение, полагали ощутительное, и признавали душу за силу, возбуждающую тела. Я же с моей стороны не могу вам больше сказать, что все мы, человеки, только ощущаем самих себя, а знаем не больше, что душа есть нечто, нежели что она есть в самом деле; однако тот из нас счастливейший, кто не слишком напрягает свое проницательность, и лишь пытается действия души обращать в свою пользу без обиды ближнему.
Продолжение истории Порамира или милорда Гарстона
Такой наставляющий меня разговор был причиной того, что только наступающая ночь водворяющимся мраком своим принудила меня оставить это место. Вы, Клоранд, имели довольно терпения, внимая подробностям, ни мало до дела нашего не касающимся: я признаю мою ошибку, что время, определенное моему оправданию, занял тем, которое не всякому слушателю может быть приятно, а особенно вам, как судие несчастного, последовавшего за тем со мною случая.
Углубленный в размышления о том, что я видел и слышал, исходил я в довольстве духа из этого огромного строения, так что огорчение, приключённое поступком моего друга, словно бы изгладилось из моей памяти. Но сколь ненадёжный путь продолжаем мы в течение дней наших: какие странные встречают нас случаи: какие перемены ожидают нас с каждым шагом. Спокойная душа зачастую затем только услаждается своею тишиною, чтобы с первым вдохновением поглотить в себя яд горечи. По дороге моей надлежало мне проходить покрытый, состоящий из одних круглых столбов и выводящий на большую улицу выход. Вечернее время делало это место довольно темным, так что я не мог заметить человека, ожидавшаго меня тут.
– Ты ли это, Гарстон? – сказал он мне дрожащим голосом. Я едва успел ответить ему, что он не ошибся, как почувствовал себя раненым в левую руку.
– Что за злодейство! – Вскричал я отскочив и обнажив мою шпагу; но рука противника моего не дала мне более говорить; ибо провождаемые ею новые удары открылись мне зазвеневшим о мою шпагу его оружием. Изумленный ужасом начал я защищать себя, но в рассуждении темноты с такою ненадежностью, какова только может быть в подобном случае от слепого махающего из стороны в сторону палкою. Однако я был довольно злополучен: запальчивость моего соперника наткнула его на мою шпагу, так что она до самой рукояти прошла сквозь него. Новое смущение: я спас жизнь мою, но убил человека. Колеблющиеся мысли подали мне первое побуждение оставить это опасное и пустое место; в доме моем счел я наилучше рассуждать о таком неожиданном приключении.
Рана моя не так столь велика, чтоб принудить меня призвать лекаря; слуга мой приложил к ней пластырь. Я хотел было ехать к Маркизу, но представьте себе мой ужас, когда вбежавший ко мне его служитель с бледным лицом сказал мне: