– Маркиз, ваш друг, заколот. Если вы не поспешите, то, конечно, живым его не застанете, пскольку он истекает кровью, и запрещает перевязать свою рану; сверх того и рана очень опасная, ибо он проколот навылет. Нет никого, кто бы подал ему помощь, потому что свою маркизу еще за час до вечера послал он против воли её в деревню.
Я затрепетал от этих слов, а особо когда помыслил, что обстоятельства схожи с произошедшим со мною в день тот случаем.
– Где и каким образом был умерщвлен друг мой, – спросил я с робостью.
– После того как вышли вы из нашего дому, – отвечал слуга, – он, прогнав маркизу в деревню, взял свою шпагу, и пошел, запретив всем следовать за собою. Мы были все в изумлении, что он против обыкновения никого с собою не взял, когда прибежавший от надзирателя нового публичного здания объявил нам, что господин наш найден там заколотый в крытом проходе.
Гром не поразил бы меня жесточе, чем весть эта. Чувства меня оставили, и я, подобный камню, упал в кресла. Придя в себя, я не мог произносить жалоб; потому что они – суть конец смятения, причиняемого первыми побуждениями горя; а я находился в величайшем стеснении мыслей. Тотчас я приехал в дом ваш. Друг мой, увидев меня, собрал последние силы подать мне свою руку, и выслав всех своих служителей сказал:
– Милорд! Жестокая страсть ревности, ослепившая меня, потушила во мне чувство дружбы; я покусился на жизнь твою, но небо наказало меня за твою невинность… Рука твоя, многократно обращенная на собственную защиту, карает против воли твоей мою измену…Благодарю небо, что хотя бы конец мой открыл глазам моим их заблуждение, равно твое чистосердечие и невинность жены моей… Сокройте от света память этого бедственного происшествия. Мой друг! Тебе вверяю я моих оставшихся родных и не хочу, чтобы они знали, чьею рукою наказано мое бешенство…Письмо, лежащее на столике, откроет им по желанию моему случай мой… Прости милорд… я умираю… став…недостойным. твоей… дружбы… – На этом слове вечный мрак покрыл глаза твоего родителя. Если я проливал слезы при каждом его слове, то смерть его открыла целые источники их. Рыдания и бесплодные жалобы были знаками величайшего моего отчаяния. Любезный друг, восклицал я, ты прощаешь мне смерть свою; ты поручаешь мне своих оставшихся: таким-то образом мстишь ты своему убийце? Но с какими глазами эти сироты примут благодеяния от руки, обагренной твоею кровью? Они должны трепетать от одного звука произносимого моего имени. – Эти и тому подобные слова, внушаемые жалостью, повторял я, пока не обратил взоры на столик, на котором увидел лежащий листок с почерком моего друга. Я прочитал в нём следующее:
«Я умираю, или лучше сказать принял казнь за несправедливый поступок против твоей мачехи. До самого конца моего я не знал цены её добродетелей; теперь же вижу мою беспутную ревность и её достоинства; но не смею и не достоин просить её прощения. Соверши ты это, сын мой, и скажи ей, что я умираю с истинным раскаянием о причиненных ей беспокойствах. Не ищи причин моей смерти: она произошла от собственной руки моей. Будь во всем послушен другу моему милорду Гарстону; он будет твоим отцом. Это есть моя воля, и последнее приказание сыну моему.
Клоранд.»
Имя своё от строк отставил он довольно далеко, так что огорчение моё тотчас внушило мне вписать выше его имени точное объяснение, что моя рука пресекла дни его, и чтоб вы, маркиз, отмстили мне за кончину вашего родителя; ибо жалостный случай этот сделал мне ненавистной жизнь мою. И так я отодрал верхние строки до самого слова: «Последнее приказание сыну моему» и на пустом месте между подписанным именем написал следующее:
«Отмсти за смерть твоего родителя: тот, кого я почитал истинным моим другом, то есть милорд Гарстон заколол меня.»
(Клоранд.)
Потом, оставив это отодранное от письма по прежнему на столик, я вышел вон, приказав служителям убрать по-надлежащему тело вашего родителя, и уведомить не мешкая и вас и маркизу, мачеху вашу.
– Остановитесь, Милорд, – вскричал вскочив маркиз Клоранд; – вы можете приводить в оправдание ваше что только хотите, кроме того письма моего родителя, которое я всегда имею при себе, и которое не подвержено никаким подлогам.
– Тем лучше, – отвечал Порамир; – благодаря ему вы яснее дня увидите справедливость моих слов; ибо отодранные от него строки сберег я при себе, как драгоценный залог памяти моего друга, равно как и предмет вечного моего сожаления о несчастливом конце его.
После чего из записной книжки вынул он записку и подал Клоранду. Тот же, приложив их к тому письму, которое он также вынул, нашел, что места краев неровно отодранной бумаги пришлись точно так, как рассказывал Порамир. Потом узнав руку Порамира, а прочитав последее завещание отца своего с видом раскаяния обратился к Милорду.
– Теперь я вижу истину слов ваших, – говорил он; – познаю мою ошибку, которая каждого утвердила бы в том понятии, с каковым счел я вас за величайшего моего злодея. Но теперь я вышел из заблуждения и прошу предать забвению произошедшее, и последовав последней воле вашего друга, принять меня тем, каковым он меня вам оставил.
Порамир с пролитием слез заключил его в свои объятия, а Любимир, восхищенный этим случаем, сказал:
– Видишь ли теперь, Клоранд, не таков ли Порамир, каковым я тебе его описывал?
После оказания с обеих сторон многих знаков искренности, Порамир продолжал свою повесть.
– Я в жесточайшем смятении приехал в дом мой. Тень друга моего беспрестанно виделась мне в воображении, и я с радостью ожидал той минуты, когда оставленное письмо внушит вам лишить меня жизни за смерть вашего родителя. Наконец, когда прошли первые стремления горя, я, хотя жалел о моем друге, но мог уже рассуждать здраво, что не столько я виновен в бедственном этом происшествии, каковым прежде желал быть себе. Не смел я появиться в вашем доме, а вы через несколько дней не показывались ко мне по моей надежде. Между тем пронесся слух, что я убийца маркиза; все тайно о том переговаривались; в результате чего место моего пребывания мне опостылело, и вынужден был просить короля о позволении мне оставить его земли. Государь хотя жаловал меня, но внутренне считал виновным в пронесшемся слухе, и потому я заметил в отношении его ко мне перемену. Это наиболее побудило меня просить моего отпуска, который я и получил без задержки.
Немедля собрался я в путь мой, к которому принуждало меня и то размышление, что подав вам причину утвердиться в мыслях, что я – умышленный убийца вашего родителя, впадал я из невинности в настоящее преступление; ибо если бы посреди моего отчаяния и получил бы я удовольствие умереть от руки вашей, то самым тем навлек бы на вас грех убийства человека, на самом деле в преступлении не бывшего причиною.
Место, куда я обратился, была Р**. Имея достаточное свидетельство о моем поведении, я был без промедления принят на военную службу, по окончании которой купил деревни, и не вступая в брак, даже до сего времени прожил в покое. Кажется, что я навсегда останусь подданным этого государства.
А так как с тех пор, когда я оставил ваше отечество, я не имел о вас, маркиз, ни малейшего известия, и удивляюсь, что нашел вас здесь против моего ожидания. Та что вы доставите мне особенное удовольствие рассказав обо всем, что случилось с вами со времени кончины вашего родителя.
Почему Клоранд и начал:
История маркиза Клоранда
Я не буду рассказывать вам о горе, причиненном мне и мачехе моей этим уроном. По прошествии первых ударов, вся природа моя устремилась против вас, милорд; я не надеялся избавиться от тоски моей, не принеся вас в жертву примирения тени моего родителя. Бесполезно мачеха моя старалась отвратить меня от этого намерения, приводя подробности предшествующих случаев, и стараясь из того вывести подозрения, которые могли бы оправдать, или извинить вас в моих мыслях; я искал вас повсюду, но вы уже оставили державу Сегимера. Досада и мщение во мне умножались: я погнался за вами, стараясь найти ваши следы. Два года провел я в странствовании по разным государствам и, утомившись поисками, возвратился в свое отечество. Мачеха моя приняла меня как родного сына, и уведомила о таком происшествии в доме нашем, которого я не ожидал, и которое всякому покажется странным. Она по кончине моего родителя осталась беременною, и в отсутствие мое родила мне сестру. Но этот единственный плод любви её с моим родителем был неведомо кем похищен после двух месяцев. Никого не могли обвинять в этом: кормилица была увезена с ребенком; о чем, возвратившись, объявила приставленная в надзирательницы к ней старушка, которую хищники также увезли, и удалившись на несколько миль, оставили свободной. Я был всем этим огорчен до крайности, и не понимал, к чему и кому приписать столь бесчеловечный поступок. Кроме вас, я не считал никого себе неприятелем, заранее подогретые ненавистью к вам, мысли мои заключили, что, кроме вас, некому произвести и это насилие. Всё это вновь воспалило меня мщением; и я решился вновь начать мои поиски.
Порамир, слушая это, довольно заметно улыбнулся; но Клоранд, не ожидая, что эта улыбка могла бы значить кроме того, что он осуждает его за неправильное о нем мнение, не обратил на это внимания и продолжал:
– Мачеха моя, не имея надежды увидеть когда-либо дочь свою, и любя меня с моею сестрою, рожденной от первого брака её супруга прямо с родительскою горячностью, усыновила нас, и закрепила за нами свое обширное имение. Убежденный такой милостью, приносил я ей клятвы, что она никогда не отличит во мне пасынка от сына, и что почтение моё заменит ей урон, ею претерпенный. Она увещевала меня вновь оставив противное небесам мое противу вас, Милорд, мщение; но безрассудный жар молодости поджигал меня, и сие одно было, в чем не мог я ей повиноваться. Вруча ей все мое имение, простился я вновь с моим отечеством, котораго уже не видал с того времени.
Я объездил почти всю Европу, не получая ни малейшего известия о моем мнимом неприятеле, и наскучив напоследок неудачливостью моего покушения, оставил мщение во власти небес. Двор марсингского