лением своего величества. В назначенный день я был выведен на место казни, которое для предупреждения начинавшагося уже народого мятежа окружено было всеми его телохранителями. Во всем множестве зрителей не было ни одного, которой бы не проливал слез, и не проклинал Адганастера, как зочинщика казни невинному. Многие не устрашились выхвалять мое геройство, и дело, за которое я умирал, называть полезнейшим для отечества. Почему вопили, что причина моей казни приведена под ложным видом, и что государь имеет какую-нибудь застарелую ко мне ненависть, за которую мстит теперь. Удивляюсь я и тогдашнему моему равнодушию: невинность моя и вера подкрепили меня взирать на жизнь человеческую, как на цепь беспокойств, и смерть считать за врата, коими войду я в царство покоя и благоденствия; почему старался я успокоить негодующий народ, и укорял его за несправедливость предрассуждения о моем приговоре. «Не должно, – говорил я, – справедливость Божиих судеб измерять по видимым наружностям. Ибо суд небес, хотя оный человеческому разуму непостижим, пребывает всегда истинен, и не должен отчетом, за что ниспосылает он на человеков казни. Столько ж не прилично подданным присваивать себе осуждение на приговоры своих Государей; то, что оные изрекают, есть всегда справедливо, понеже оные суть источники законов. То, что служит к всеобщему спокойствию, к укреплению государства, долженствует и невинный терпеть с радостию, и вменять за честь себе, когда будет жертвою примирения между престола и народа. Сию приношу я в себе в пользу храброго Князя Катумера и всех Марсингцев. Сверх того, что о судьбе моей нет причины столько соболезновать, в которой нет ничего, кроме самого обыкновенного в жизни человеческой. Род кончины моей не приключил бы никакого смятения, если бы пользовался я менее милостью моего Государя. Я уверен со стороны моей, что подданный за отечество и Государя во всякую минуту должен отдавать жизнь свою; я неоднократно подвергал её риску в войне с римлянами; то от счастия лишь зависело, на поле ли во время сражения, или по воле Государя моего на взрубе суждено окончить мне дни мои. Не род смерти, но ужас, или бодрость вкусить оную, делают различие стыда и чести. Я утешаю себя тем, что мог удостовериться, что честный человек из развалин смерти своей возносит добрую свою славу, как феникс из пепла своего новое бытие».
Выговорив это, лег я на плаху, и палач приготовился уже совершить свою должность, как Катумер, узнав о моей опасности, поспешая, прибыл в столицу Марсингскую, и протеснившись до взруба, вскричал к палачу: «Ты потеряешь голову свою, ежели совершишь удар; ибо важные причины его останавливают». Палач, узнав в грозящем ему обнаженным мечем князя Катумера, остановился. Начальник стражи, на коего возложено было исполнение казни, ведая, сколь ревностно государь его Дагоберт этого желает, и опасаясь за несовершение казни себе гнева, закричал палачу, чтобы он окончил повеленное князем Дагобертом. Катумер, услышав это, устремился на коне своем на начальника стражи, и пронзил его мечом своим, Если бы близ стоящий офицер не подхватил удара щитом своим, и не посоветовал казнь отложить, пока не будет получено от Государя новое повеление. Катумер сказал начальнику стражи, чтобы тот донес его родителю, что он вознамерился или доказать Клорандову невинность, или умереть вместе с ним. Тот хотя и рассказал Дагоберту про отчаяние его сына и мятеж народа, стекшегося на зрелище казни, от чего легко может начаться бунт, коль скоро чернь увидит себе предводителя; но Дагоберт, ничего не уважая, пришел в великий гнев, и повелел не только казнь мою совершить, но и сына своего взять под стражу. Возвратившись на место казни, тот увидел князя Катумера, стоящаго на эшафоте и держащаго меня в своих объятиях. Он объявил повеление князя Дагоберта, но Катумер отвечал ему, что коль скоро объявлено будет Клоранду прощение, то он себя и меч свой положит к ногам своего родителя; но до тех пор кто осмелится коснуться Клоранда, того он растерзает собственными руками. С этими словами он бросил на палача столь страшный взгляд, что тот бежал с места казни и скрылся.
Сострадание Катумера настолько меня тронуло, что я не жалел моей жизни, чтоб только могла она способствовать примирению его с родителем. Я повергся к ногам его, и заклинал, чтоб он ради меня не навлекал на себя гнева своего отца. Но Катумер вменял в бесчестие себе допустить умереть меня, ради того, что я был к нему усерден. Во время этой распри приспел другой посланный от князя Дагоберта с несколькими вооруженными всадниками, и возвестил Катумеру, что он по повелению его родителя должен взять меч его, и отвести под стражу. За этим следовал палач и приблизился ко мне. Катумер тотчас обнажил меч свой, и вскричал:
– Этот меч получил я от моей природы, и хотя должен положить оный к ногам отца моего, но никогда не отдам в руки моего подданного, пока останется во мне жизнь моя!
Прибывшие с Катумером Кауцы взялись за оружие, теснились к нему на помощь, стража их не допускала, и начала с ними сражение. Множество из зрителей также обнажило мечи, а чернь начала вырывать из мостовой камни. Дошло бы до великого кровопролития, если бы в это самое время не вскочил на эшафот некий батав, который, бросившись на колени, просил Катумера и присланного от Дагоберта вельможу, чтобы они не вступали в сражение и ничего не предпринимали, пока не объявит он князю Дагоберту важную тайну, могущую учинить конец всем этим смятениям. Присланный от князя с самым строгим видом спросил у него, кто он, и какую важность объявить имеет? Тот отвечал, что он батав, и имеет открыть самому князю Дагоберту прежде казни Кларанда тайну, на которой утверждается благоденствие Марсингского двора.
Присланный и начальник телохранителей согласились свести меня с места казни, и заключить опять в темницу, а батава представить к Дагоберту. Тот был недоволен отсрочкой моей казни; однако повелел впустить пред собой батава.
– Если таинство твое, – сказал он ему, – не будет такой важности, как ты объявляешь, то дерзость твоя будет наказана смертью.
– Светлейший Государь, – отвечал тот ему: – Если бы я не вознамерился, как виновный, умереть вместо невинного, я не появился бы, и не признал себя преступником, достойным казни.
После чего открыл он весь заговор, который имел Адганастер с двором, преданным стороне римлян; чтобы чрез расстройство брака Катумера с Адельмундой произвести вражду в союзных Алеманских государях; что король Маркоманский предлагал чрез Адганастера дочь свою в супружество Катумеру не с иным намерением, как только под видом, чтоб марсингцев отвлечь от Алеманского союза, обратить их к стороне римлян, и тем сделать их врагами своему отечеству; что у короля Маркоманскаго и дочери никогда не бывало, и что он, батав, подкуплен был Адганастером для отравления через гречанку княжны Кауцской, чего однако не воспоследовало; словом, он открыл всё, что уже объяснилось выше в этой повести, и подтвердил слова свои многими письмами, как Адганастера, так и Маровея и римских сенаторов, кои писаны были, как к нему, так и были вверены ему для пересылки, но у него остались.
Дагоберт ужаснулся, узнав про столь злодейское предприятие, задействованное от такого человека, к коему имел совершенную доверенность. Он не знал, осудить ли ему батава, яко орудие, послужившее к причинению стольких расстройств, или уважить великодушный его поступок за то, что он принес жизнь свою в жертву избавления невинного человека от казни. Однако, представив чистосердечное и добровольное его признание, простил его, и только велел содержать под присмотром до того времени, когда удастся ему, поймав Адганастера, отдать под суд полководцу соединенных алеманов. Он послал ко всем союзным дворам объявить об этом открытом злом умысле, а к князю Кауцскому с извинением и с утверждением брака сына своего и верной дружбе. Через герольда была обнародована моя невинность, и я при князе Катумере был препровожден во дворец с великою честью.
Князь Дагоберт извинялся предо мною в учиненной мне жестокости, и приписывал всё это необходимости обстоятельств, в кои запутан был своими злодеями. Послали торжественную встречу к супруге Катумера; она прибыла при всеобщем рукоплескании марсингцев, и продолжительные пиры и празднества были окончанием происшествия, угрожавшего многим алеманским дворам погибелью.
Я не мог участвовать в этих радостях; случай мой поверг меня в уныние, которое представило мне предлог к различным размышлениям. Дагоберт, казалось, оказывал мне милость только притворную, а в внутри него примечал я кроющуюся ненависть. Это представляло мне придворную жизнь опасным местом, где невозможно быть уверенным о своей целости. Я отпросился в деревню, где в тогдашнее летнее время жили мачеха и сестра моя. Слух о моем несчастье поверг их в неописуемое горе, и я нашел их подобных теням. Приезд мой прекратил их сетования, но смущение мое в недрах моего семейства не прекратилось. Мне опостылела страна, в которой я со всеми моими заслугами едва избег позорной смерти, и надеялся, что, оставив её навсегда, найду я утраченное спокойствие моего духа. Мачеха моя об утратах не сетовала, и поскольку имение мое состояло по большей части в движимых вещах, то я продал пожалованную мне от Князя вотчину, и попросил моего увольнения со службы. Князь Катумер не щадил ничего, чтобы меня удержать при себе; но, исследовав причины, побуждающие меня оставить Марсингию, более не препятствовал; он щедро одарил меня, и я получил увольнительную грамоту.
Слава о добродетелях и мудрых законах русского великого князя привлекла меня в его державу; и я стал его подданным. Имея отвращение к придворной жизни, и чтоб лучше узнать обычай страны, которыя учинился и соотчичем, вступил я в военную службу. На наличные деньги купил деревни, и в это же время познакомился я с другом моим Любимиром.
По разлуке с тобою, продолжал Кларанд к Любимиру, не случилось со мною ничего важнаго, кроме что я, скучив оборотами моей жизни, пошел в отставку, и наслаждаюсь совершенным удовольствием свободной жизни. Единое мое несчастие, случившееся здесь со мною, есть уход моей мачехи, которая два года назад скончалась. Пред концом своим впала она в глубокую задумчивость, твердила беспрестанно имя своей дочери, ей представлялось, что она жива, и, может быть, находится в состоянии, неприличном её происхождению. Скорбь эта навлекла на неё горячку, прекратившую дни её. Я потерял в ней вторично свою родительницу; ибо она меня и сестру мою любила с материнской горячностью, и единственно ради меня оставила свое отечество.