ицу и дитя везли пять дней до того места, где я с ними встретился. Поступок злодеев показался мне крайне бесчеловечным; но я не мог постигнуть причины, их к тому побудившей. Мысли мои старались проникнуть в тайну эту разными догадками; однако я не преуспел бы в этом, если б один из злодеев, которого я считал убитым, раскаиваясь при последнем своем издыхании, не объяснился мне. Шайка воров, проведав, что мачеха ваша расположилась жить в деревне, и зная какое великое богатство осталось ей по смерти её мужа, вознамерились обокрасть дом ваш. Они пришли с этой надеждой, но увидели себя обманутых тем, что в летнем том доме ничего не было, кроме домовых уборов. Мачехи вашей тут не случилось; ибо она ночевала тогда у своей соседки, и злодеи нашли сестру вашу с кормилицею и мамкою; они тотчас решились похитить их, уповая получить за сестрицу хороший выкуп, и в этом намерении удалились, дабы скорее обезопасить себя от поисков. Я чрезвычайно обрадовался, что нечаянное счастье послало мне столь драгоценную добычу; но в то же самое время приведен был в недоумение, возвратить ли мне малышку, или удержать при себе, как драгоценный залог памяти моего друга. Сердце мое согласилось с последним; я имел великое имение, не был тогда женат, и заключил, воспитав её вместо дочери, сделать наследницей всему моему богатству. В таком расположении я уговорил кормилицу последовать со мною, и переименовав имя сестры вашей Гремиславою, называть её моею дочерью. Все считали её таковой, и до сего времени она не думала, чтобы не я был её родителем. Желая сохранить обещание, положенное самим собою, я все эти годы не вступал в брак, и Гремислава наследует всё мое имение. Но сколь ни полезные имел я в рассуждении любви моей к дочери друга моего намерения, но это чувство учинило меня преступником: я лишил мачеху вашу единственной дочери, доставил ей несказанные горести, которые в конечном итоге повергли её во гроб. Вчерашний мой ужас, когда я узнал об этом из вашего, маркиз, повествования, есть довод моего раскаяния; оно давно уже меня терзает, и может быть совесть моя долго не успокоится, хотя я и воображаю, что неумышленное мое зло произошло по-особому расположению судеб, кои непонятными нам стезями ведут к своему намерению наши участи.
…Я не переставал писать в разные государства, чтоб проведать о вас, Маркиз, и надеясь когда-нибудь открыть вам мои тайны, не смел ни на что решиться в рассуждении вашей сестры, сохраняя её всегда в правилах добродетели… Эта-то причина, любезная Гремислава, – продолжал Порамир, обратясь к ней, – сделала меня мучителем твоего сердца. Я ожидал, что брат ваш увидится когда-нибудь с вами, и отдаст справедливость достоинствам вашего любовника, одобрив вашу страсть к нему; на что я сам собою способствовать ощущал тайное сопротивление. Такова была воля судьбы, желавшей, чтоб рука брата вашего увенчала счастие друга его Любимира. – После этого радость и слезы усугубились; кормилица Гремиславы была еще жива, и удостоверила Клоранда входом своим еще больше; ибо она была подданная отца его, которую он очень знал. Сколь ни был обрадован маркиз этой неожиданной находкой, но не забывал о своем друге. Он открыл Гремиславе, сколь приятно для него будет споспешествовать желаниям сердца её. Она призналась, что не будет противиться соединить судьбу свою с человеком, которому давно уже клялась вечною верностью. Заключено ехать к Любимиру, чтоб нечаянным этим нападением приключить ему приятнейшие восторги.
Порамир со стороны своей извинялся пред Любимиром во всех суровостях, которые нанес жестокостью своих отказов на требования его о Гремиславе.
– Не подумай, избавитель мой, – говорил он ему, – чтобы достоинства твои не казались мне достаточными учинить счастие твоей возлюбленной: я всегда сострадал твоим мучениям; но не ведая о судьбе родительницы и брата твоей Гремиславы, не смел присвоить себе власть на их право. Что это происходило не по иной причине, ты можешь удостовериться, потому что я сберегал её для тебя, отказывая многим знатным людям, искавшим её в супружество; чем и навлек себе неприятелей. Вчерашнее нападение на меня, от которого вы меня защитили, произошло от того, что меня хотели силой принудить дать моё согласие на брак Гремиславы с дворянином Оронтом, как узнал я ныне, что он сам был в числе моих неприятелей, и умер от раны, которую вы ему нанесли, раскаиваясь в подлом своем поступке.
Любимир мало жалел о том, что нечаянно лишил жизни своего давнего приятеля; он мщение это причислял к правосудию небес, в рассуждении распутной жизни, каковую вел Оронт. Он убеждал Порамира оставить извинения, и клялся почитать его вместо отца.
Все это общество переехало в дом к Порамиру; оно заключило отныне составить одно семейство. Так и было исполнено: Клоранд и сестры его последовали завещанию своего родителя, и Порамир никогда не жалел, что не имел детей собственных. Он отказал всё своё имение Гремиславе.
Рана Любимира скоро излечилась; ласки его возлюбленной и восхищение духа послужили тому вместо лучшего бальзама. Он вскоре стал счастливейшим супругом особы, которую любил больше своей жизни. Порамир дожил еще до удовольствия, целовать детей, рожденных Любимиру любезною его Гремиславой. Чета эта служила примером супружеского согласия, и того, что любовь, основанная на добродетели, не остается без награждения. Клоранд к горячности родственной присоединял чувства истинной дружбы, а Любимир не переставал твердить, что в этих чувствах заключено прямое человеческое блаженство. И на этом …
ВОСЬМАЯ ЧАСТЬ ИЗОШЛА
Часть девятая
Повесть о богатыре Булате
Видимир, князь русский, наследовал разорённые области отца своего Желатуга. Этот несчастный государь, борясь во всю жизнь свою с мятущимися подданными (покоренными дедом его князем Русом и братом того Славеном, когда вошли они в нынешние пределы России со своими славянами), не был счастливее и при конце, не довольно того, что он видел государство своё, приведенное к падению междоусобными бранями. Финские народы, стремившиеся сложить с себя иго своих победителей, истребляли пришельцев, истребляясь сами, но надлежало, чтобы он дожил до того бедственного дня, в который Царь-девица[110] разграбила его столичный город Русу. Он не мог воспротивиться тому, чтоб не вышла эта ратница с отрядом отборного войска, приставшего со своими судами к берегу озера Ирмера на его земли, и чтобы, обремененная добычей, не отплыла с торжеством в свое отечество.
Князь Желатуг тогда же умер от печали, оставив своего малолетнего сына Видимира, так сказать, государем без государства.
Полководец его Драшко, всегда усердный к престолу, воспитал того, кому им надлежало владеть. Этот искусный вельможа проник в причины, произведшие пламень, опустошивший его отечество: законы русские учинили старожилов рабами пришельцев, славяне получили от них все права и преимущества и притеснили покоренных. Он отвратил это зло, уравнял в правах финнов и славян и сделал из них один народ. Мятежи тотчас пресеклись. Когда же не за что стало воевать и область русская с достижением своим князем в совершеннолетия начала приходить в прежнее свое цветущее состояние, Драшко, обремененный летами, с радостью сложил с себя тягость правления и возвел на престол Видимира. Надлежало его венчать короной праотца его Руса, но та вместе со всеми сокровищами досталась в добычу храброй Царь-девице, а обычаи славян не дозволяли возлагать на главу нового государя какую-либо иную диадему, кроме той, которую носили его предки. Корона Русова считалась некой святыней, жрецы уверяли, что оная ниспала с неба и что сей дар богов был единственной причиной благоденствия и побед славянского народа. Следовало её возвратить – или ждать погибели. Сам Видимир предчувствовал нетвердость власти своей, покуда чело его будет лишено этого идола его подданных. Он собрал верховный совет и потребовал наставления, что в таком случае должно предпринять Голоса разделились; каждый предлагал то, что соразмерно было его склонностям. Один говорил: надлежит отмстить хищнице вооруженною рукою и с короною Русовою сорвать с неё собственную. Другой думал: должно употребить хитрость и подкупить вельмож к тайной выдаче венца сего. Иные согласны были послать искусного вора, чтоб стянуть оную, и именовали нескольких способных к тому умельцев. Некоторые чаяли, что следует призвать на помощь чародеев и сверхъестественною силою возвратить похищенное по народному праву, ибо всё, чем можно взять верх, по оным дозволяется. Многие были другого мнения, но Видимир не соглашался на этот способ, как и на все вышеписаные.
– Я не верю чародействам, – сказал он, – не могу положиться на жрецов, а всего меньше на воров; согласился бы я, может быть, подкупить вельмож, если б не опасался подать тем повод моим собственным при случае продать меня. Что жекасается отнятия вооруженной рукой, война есть участь храбрых славян, и я согласен был бы повести их сам для освобождения святыни, если б только не чувствовал, что несправедливо моей собственной выгоде принести в жертву несколько тысяч воинов Кроме того, отечество наше не собрало еще сил, истощенных в междоусобных бранях. Кто знает, также ли верят легендам о венце Русовом новые наши собратья, народы финские? И в отлучку нашу не вздумают ли они отплатить отцам и родственникам нашим тем же, как поступили мы некогда с ними? Но если бы не было и этих препятствий, довольно того, что мы не имеем достаточного флота к нападению на остров Царь-девицы.
– Великая надежда к счастью славян иметь государя, так рассуждающего! – вскричал молчавший дотоле Драшко. – Поистине, государь, – продолжал он, обратясь к Видимиру, – не все монархи располагают так к достижению своих желаний. Весьма безрассудная вещь – воевать за святыню: боги не требуют нашей помощи в делах, коими побуждается их мщение. Если бы корона Русова была дана ими только твоему роду, давно бы уже Перун поразил тех, которые насильно обратили на свою сторону их даяние; воля их не претерпела бы подрыва набегом нескольких иноземцев. Самый предрассудок нашего народа, что слава и победы на стороне владеющего венцом Русовым, есть уже довольное основание поколебаться твоим ратникам при нападении на войска Царь-девицы.