… Но здесь, в тайном совете, да позволится мне говорить чистосердечное: я сомневаюсь, чтобы счастье и благоденствие народа могло заключаться в куске золота, упавшего с воздуха; во-первых, потому, что таковый дождь никогда еще не окроплял землю, по крайней мере на нашей памяти; а во-вторых, потому, что разум, добродетель и человеколюбие не требуют помощи ни от какого металла для возведения народов на верх счастия. Мудрое и кроткое правление суть источники этого; и поскольку монарх наш сочетает в себе все эти превосходные дарования, то кажется мне, что он может доставить нам благоденствие и в венце, сделанном рукою и земного художника. Боги не раздражаются на правосудие и добродетель государя, оказывающего их по доброй воле без их помощи, и благословляют всякий венец, из которого оные истекают; толчки, нанесенные нам от покоренных финнов, доказывают, что венец Русов оказал мне слабую защиту.
В совете не смели возражать против этой истины, но не соглашались и венчать Видимира другою короною; надлежало придумать средства к возвращению Русовой диадемы. Царь-девица владела островами бриттов; о ней носилась молва, что она великая волшебница и что имеет к своим услугам целое войско крылатых змиев. Начальствующий над ними хранил столичный город и был столь велик, что окружал город своим телом, схватив конец хвоста в свои зубы. Змий пожирал всех, дерзающих войти в столицу без дозволения государыни, а та, имеющая особое пристрастие к завоеванному ею венцу Русову, употребляла всевозможное старание, чтобы испытать всех, требующих входа. Сами её подданные не всегда имели смелость проходить мимо челюстей всё поглощающего чудовища. Царь-девица пользовалась его защитою и уединялась во внутренние чертоги, чтоб поупражняться в волшебной науке.
Вельможи, рассудив об этом обстоятельстве, усмотрели, что предприятие их не может совершиться, разве сверхъестественными средствами или отважностью какого-нибудь богатыря, а потому и заключили кликать клич, не выищется ли кто принять на себя этот подвиг. Драшко одобрил это намерение; он думал, что войско крылатых змиев состоит не в чём ином, кроме множества кораблей, снабженных парусами, и что только молва обратила их в чудовищ. Далее разумел он, что змий, обвившийся около столицы бриттской, не может быть что-либо иное, как крепкая стена, снабженная стражею; о волшебстве ж заключал, что чары любой женщины смелый и предприимчивый мужчина может легко разрушить.
Клич был кинут: глашатаи ходили по площадям обширного города Русы, по всем улицам, по берегам соленого озера и реке Порусьи и Полисты; гонцы поскакали по всем большим и малым городам и деревням; всюду провозглашен был призыв на подвиг, но через месяц никто не вызвался принять его на себя. Князь Видимир сетовал и готов был сам тайным образом оставить свое государство и подвергнуться опаснейшему приключению. В таких расположениях нашел его Драшко; он не похвалил его предприятия и говорил, что чрез несколько дней будет в состоянии удовлетворить заключению, положенному в тайном совете.
– Я нашел богатыря, – продолжал он, – который в состоянии возвратить нам то, чего мы ищем. Называют его Булатом. Он родился в землях вашего величества и недавно возвратился из странствования. Этот самый Булат есть тот, о коем мы слышали, что убил он на поединке в Варягии исполина, имевшего железную голову, а у косогов – двенадцатиглавого Смока, опустошавшего страну их, и который с одною дубиною побил наголову римское войско, находясь во услужении у Кигана, аварского короля. Увенчанный лаврами побед, возвратился он в свое отечество и провел, по своему обыкновению, целый месяц в попойке со своими приятелями; а теперь высыпается с похмелья, на что также употребляет месяц, и через девять дней он проснется.
Видимир благодарил Драшко за его старание и просил, чтоб он представил ему богатыря по пробуждении. Тот приставил к спящему Булату стражу, чтоб при самом пробуждении приглашен был он к своему государю и не удалился на иные подвиги.
По прошествии девяти дней Булат предстал пред взором князя русского. Кожа убитого им Смока висела, как закинутый плащ, за плечами его, а из колец, снятых с перстов побежденных им римлян, сделал он некоторый род перевязей, по нанизании их на ремешки; к ним прикреплены были клыки железноголового исполина, как верные трофеи побед его. Видимир, оказав ему многие знаки милостей, изложил, каковой требует от него услуги. Вельможи со своей стороны описали расположение острова Царь-девицы, ее волшебную силу, крылатых змиев, войско, все обстоятельства, которые надлежит ведать, и все страхи, коим должно подвергнуться для получения венца Русова. Булат улыбнулся, слушая повесть, опасные приключения ему нравились.
– Я обещаю вам, великий государь, – сказал он радостно, – принести священный залог благоденствия русского, но с условием, чтоб я довезен был к острову бриттскому, ибо я только крыл не имею для перелетания чрез моря, а с прочим я управлюсь, и созмиями и с похитительницей венца Русова.
Надежда и веселье распространились при дворе Видимира; и между тем как на озере Ирмере близ урочища, называемого Коростань приготовляли варяжскую мореходную ладью, богатырь Булат угощен на учрежденном в честь него пиршестве. В назначенный к отъезду час Булат был с честию провожден до самого пристанища и при восклицаниях провожающего его народа сел в ладью. Паруса были подняты, и вскоре ладья скрылась из вида зрителей. Богатырь не слышал воплей благославляющих путь его своих соотчичей, но те восходили еще к бессмертным.
Между тем ладья пробегает реку Мутную, наводящую трепет пловцам от воспоминания лютого Волхова, сына князя Славена, обагрявшего струи ее человеческою кровью. Искусный кормчий направляет её через опасные пороги волнующегося Ладожского озера и вводит в Варяжское море.
Уже бесконечный океан представлялся неустрашимому Булату из пролива Готфского, как жестокая буря покрыла море седыми волнами. Кормчий не мог управлять кормилом, ветрила оборвало ударами вихря, и ладья неслась по воле ярящихся валов в неизвестную сторону. Все отчаялись и ожидали неминуемой смерти, кроме русского богатыря, не знающего, что есть ужас. Он ободрял мореходцев, принудил их взяться за весла и сам схватил кормило, упавшее из ослабших рук кормчего. Порыв волн стал недействителен, когда мышцы Булата противопоставили силу силе, и ладья поплыла, куда желал богатырь; он захотел пристать к показавшемуся вдали неизвестному острову, и вскоре они пристали к берегу.
Буря продолжалась еще; утомленные пловцы, укрепив ладию, предались отдыху, а не знающий усталости Булат пошел внутрь острова, чтоб узнать, обитаем ли он и не удастся ли ему проведать, как далеко отнесло их от пути к бриттским островам?
Пройдя через несколько часов в разные стороны, не приметил он ни малейших знаков того, чтобы тут жили люди; но напоследок вступил он на пешеходную тропу, удвоил свои шаги и приведен был ею в дремучий лес. По продолжении некоего пути представилась взорам его обширная поляна, и посреди же её был лев, сражающийся с великим змием. Булат изумился, увидев царя зверей в той части света, где невозможно было ожидать его обитания; бой же его со змием казался ему также чрезвычайностью, а особенно стоящий близ них золотой сосуд подавал ему мысль о том, что в этом предмете заключается какое-нибудь таинство.
Богатырь подошел; сражающиеся продолжали поражать друг друга, и присутствие свидетеля было как бы причиною усугубить их взаимную злобу. Булат, опершись на свою дубину, оставался спокойным зрителем до тех пор, как победа начала склоняться на сторону змиея. Жалостный стон ослабевающего льва принудил богатыря подать ему помощь; он бросился и одним ударом налитого свинцом своего оружия раздробил голову чудовища. Зверь мстил и уже бездушному своему противнику, растерзав труп змия на мелкие части острием когтей своих. Потом, перекинувшись на своих лапах, он обратился в человека, имеющего густую, колен достигающую бороду.
– Храбрый мой избавитель, – сказал он изумленному богатырю, – благодарность моя будет вечно соразмерна твоему одолжению, ибо без помощи твоей погиб бы я от лютости чародея Змиулана, бездушные остатки которого ты видишь пред собою…Но ты утомлен, и потому, прежде чем выражу я тебе мое признание и поведаю повесть вражды моей с пораженным тобою моим неприятелем и об этом золотом сосуде, тебе следует отдохнуть и успокоиться; ты найдешь то и другое в моей пещере.
Сказав это, схватил он с некоторыми особыми обрядами золотой сосуд, поставил его себе на голову, и, поддерживая одною рукою, другую подал богатырю, который проследовал с ним до отверстия пещеры, находившейся в неприступном каменном утесе и отстоящей от подошвы горы саженях в ста.
В приближении их к утесу водитель спутник богатыря громко засвистал; и в то же самое время горная стена, раздвинулась, обнаружила в себе ступенчатый вход, устланный златоткаными персидскими коврами. Старик с сосудом проследовал наверх; богатырь помогал ему нести тяжесть сосуда и, преодолев шестьсот ступеней, очутились они в пространном гроте.
Булат не мог без удивления видеть, что место, удаленное в глубочайшую внутренность горы, было освещено так, как если бы тому способствовало особое солнце. Свет исходил от утвержденного в середине свода большого стеклянного шара, наполненного неким сияющим веществом. Тот был подкреплён бьющим из середины пола фонтаном, из коего вместо жидкой стихии на поверхность вылетала ртуть и, рассыпаясь из вьющегося своего клуба в дождевые капли, падала с блистанием в серебряную ёмкость. Казалось, что все богатства царей индийских через многие века соединены были на украшение этой горной палаты: стены ее испускали смешанные огни великих алмазов, яхонтов и изумрудов; свод из цельного сапфира, со вделанным крупнейшим восточным жемчугом, обманывал глаза и представлял бесконечное возвышение небесной тверди, испещренной различными звездами; пол, настланный в шахматом порядке самоцветными камнями неизвестных названий, изображал смесь всех четырех стихий, со всеми их цветами и красотами; и золото могло быть сочтено за последнейшую вещь, из которой выкованы и отлиты были все прочие предметы утвари.