Чрез несколько мгновений двери с южной стороны отворились настежь, и Булат увидел вошедшего в них человека в римском одеянии. Он выступал с гордою осанкою начальника и с коварным видом придворного. Поклоны его изъясняли, что не следует слишком полагаться на его уверения, а сквозь услужливое лицо его можно было приметить злобу с рабской льстивостью. Великолепие одежд его являло, что они сделаны на счет чужого кошелька и что за взятые в долг дорогие прикрасы никогда не будет заплачено. Обо всём этом можно было догадываться по тому, что из-под длинного багряного плаща выступали совиные лапы с острыми когтями; а между перьев, украшающих его шапку, торчали два искусно прикрытых рога.
– Всегда готовый к исполнению повелений ваших, – сказал Астулф Царь-девице, – предстал я удовлетворить воле вашего величества.
– Да, дорогой мой Астулф, – отвечала она, – я призвала тебя для обыкновенного ежедневного слушания случаев, происходящих в свете. Скажи мне, что последовало с этим глупым македонским владельцем, который покорил земли великого царя? Мне кажется, что это учинено для того, чтоб ими никогда не владеть.
– Так, сударыня, – сказал Астулф, – это необходимая участь разбойников или людей, не могущих ничем быть довольными Приобретя великое, они желают еще величайшего и в этих ненасытных хотениях пренебрегают имеемым и бросают из рук то, что могло бы в них остаться. Знайте же, что Александр теперь, овладев известным, направил желания к неизвестному, и разумея, что покорение целого света займет все дни его, следовательно, не удастся назад возвратиться, то для лучшего истребления из головы этих мыслей разоряет всё позади себя. Вчера в угоду одной распутной женщине и при славном случае учинить память о себе бессмертной, сжег он, пьяный, тот огромный город, который был удивлением света и над которым многие века трудились, истощив все свои сокровища, великие государи, словом, Персеполь.
– Но последующие ему вольных держав эллины, – подхватила Царь-девица, – какую в этом находят выгоду?
– О, страшный час! – вскричал Астулф вострепетавший. – Оставьте, сударыня, чужие выгоды и помыслите о своих собственных. В это мгновение по таинственному влиянию узнал я про великую грозящую вам опасность.
– О! Я их мало страшусь, – отвечала Царь-девица с улыбкою. – Я довольно уже преуспела в знании, сообщенном мне великим Змиуланом, чтоб суметь отвратить покушения на меня смертных и самого ада.
– Не очень полагайтесь на это, – подхватил Астулф. – Русский богатырь, убивший самого учителя вашего Змиулана, пользуется покровительством Чернобога, перед которым трепещет весь ад. Все дела его учреждаются по наставлениям каббалиста Роксолана. Этот богатырь и есть тот самый Булат, который имеет у себя непобедимое оружие, и который весь свет удивил своими славными подвигами; и этот-то Булат приближается к области вашей, чтоб лишить вас единственной крепости вашей науки, венца Русова.
– Итак, Змиулан убит? – сказала Царь-девица с некоторым малым сожалением ввиду того, что хотя она считала себя этому чародею обязанною, но внутренне имела к нему ненависть за то, что он более её разумел в чародействе. – Но это есть, – продолжала она, – достойное наказание его дерзости. Он так же, как этот Александр, хотел всё завоевать, что было и выше сил его; он нападал и хотел всем овладеть, ибо я знаю о покушениях его на золотой сосуд, который, впрочем, не принес бы ему ни малейшей пользы; а я, не подвергая себя никаким предприятиям, найду довольно сил, чтобы оборонить себя в моем государстве. Этот змий, окружающий мою столицу, это владение венцом Русовым и моёсобственное знание позволяют мне считать себя в безопасности. Разве подвластные мне духи не имеют столько сил, чтоб уничтожить одного жалкого смертного? Но если бы он и мог похитить венец Русов, разве войско крылатых змиев не может, достигнув его на пути, растерзать и отнять у него добычу?
– О, сударыня, – говорил Астулф с негодованием, – я вижу, что вы много полагаетесь на себя и мало на мое к вам усердие. Ведайте, что никакая сверхъестественная сила, никакие происки духов и никакие чары не могут прикоснуться к богатырю, имеющему в руках дубину, в которой залита часть скипетра великого Чернобога. Но я чувствую, что мне трудно будет уверить вас, пока не расскажу я вам повести этого богатыря и о том, как подвиги его, невзирая на сопротивление сил ада, оканчивались всегда славою.
Царь-девица, имея первой своей страстью любопытство, охотно согласилась выслушать эту повесть. Итак, усадив Астулфа близ себя на софу, попросила она рассказать ей то, что он хотел. Почему Астулф начал.
Собственные приключения богатыря Булата
– Богатырь этот родился близ древнего города Изборска при великом Белом озере, от благородных родителей, служивших русским князьям. Отец его при самом его рождении, во время междоусобных браней, был убит бунтовавшими финнами. Нежная его супруга не могла снести этого урона, и в короткие дни горем была вселена в гроб; а Булат в младенчестве при разграблении дому своего был похищен в пеленках бунтовщиками, кои и отдали его за пенязь[118] некоторому, пожелавшему купить его, пустыннику. Кто таков был этот пустынник, я со всем моим старанием проведать не смог, но по всем его чрезвычайным свойствам заключаю я, что это был кто-то из числа духов, хранивших золотой сосуд.
Сей пустынник воспитывал его своими руками. Львиное молоко, коим он поил его, действовало, что он возрастал не по годам, а как говорится, по часам, и, всасывая в себя соки крепчайшего на свете зверя, утверждал свои мышцы к хранилищу сверхъестественной силы. Десяти лет он мог уже выдергивать великие дубы из корня, к чему может быть действовало помощью то, что пустынник, пред даванием питомцу своему молока, охлаждал в нём раскаленный булатный меч; по крайней мере, известно, что по тому получил он свое имя. Все, могущее влиять в него склонность к добродетели, соединить сию с его природою и намерениями, не было упущено в попечениях оного пустынника.
По достижении Булатом двадцатилетнего возраста был он образцом благонравия и со всеми своими достоинствами был вполне готов к вступлению в звание богатыря. Сего довольно было, чтобы возбудить во мне и моих адских собратьях жестокую к нему ненависть. Мы не могли предвидеть, к чему небеса предопределяют этого редкого юношу, но не могли и ожидать в нем, кроме злейшего себе неприятеля; а сего достаточно было, чтобы привлечь нас преследовать егоповсюду и в малейших его действиях, противопоставляя ему хитрейшие искушения. Все, казавшееся нам удобным к нарушению его добродетели, было истощено, но, к досаде нашей, всегда без успеха. Ненавистный пустынник умел уничтожать наши лести и удерживать в своей власти невинное сердце Булата. Сколько коварнейших сетей доблестно расторг он! Со всем тем я не отчаивался улучить время, и ожидал помощи от природы, чтоб учинить его неспособным к званию, в которое посвятил его пустынник.
Между наставлений, подаваемых от него, слышал я заповедь, воспрещающую богатырю покоряться прелестям нежного пола прежде совершения трех отличных подвигов; это-то и казалось мне тем узким местом, где я смогу восторжествовать. Я ведал, что происхождение природы гораздо превосходнее происхождения разума. Первая есть дело богов, а другое – деяние человеческое, и что по этой причине разум часто уступает природе, следовательно, от чувств его возраста я ожидал, что они покорятся врожденным побуждениям.
Пустынник совершил уже свои наставления русскому богатырю; повелел ему идти для поиска приключений, могущих прославить его имя. Он простился с юношей навсегда и не дозволил, кроме трех дней, долее медлить в его пустыне. С тех пор Булат не видал своего наставника, но, почитая трехдневное пребывание в его жилище таинственным законом, заключил до того времени из него не исходить. Тогда-то и ожидал я успеха в моем намерении.
В первые два дня старался я внушать ему во сне роскошнейшие мечтания, чтобы приготовить его к преступлению своего обета наяву; он видел себя многократным победителем в опаснейших приключениях, окруженным славою и честью; избавителем прекраснейших царевен от хищных исполинов; родители их великолепно угощали его, предлагали наследниц своих в супружество, придворные красавицы предлагали прелести свои к его услугам и тому подобное. Но богатырь, пробуждаясь, забывал обэтих мечтаниях и помышлял только о том, что у него нет оружия; он на сей конец выдергивал великие деревья с корнями и испытывал крепость их ударами о каменный утес; однако же, раздробляя их единым ударом, воображал, что данная ему бессмертными сила должна получить от них и пристойное себе оружие, и ожидал, что за тем только и должно ему медлить целых три дня в пустыне.
Проникая по этим обстоятельствам в его мысли, учредил я новое ему искушение, которое при том согласовалось и с моим намерением. Я претворился в образ шестнадцатилетней девицы, одаренной наивозможнейшими прелестями невинности и красоты, и имеющей на себе столько одеяния, чтоб лишь нельзя было счесть её совсем нагою; но чтоб взоры его не имели труда досадовать на вежливость портного, гнилую лутошку[119] обратил я в вид богатырского обоюдного меча, и с ним, окружась темным облаком летел к отверстию жилища пустынника, где Булат покоился крепким сном. Я изумился, найдя близ него богатырскую дубину, и тотчас вознамерился её, как препятствие в моем предприятии, похитить, но прикосновение к ней прошло мне не даром; я был опален пронзительной молнией и принужден был обратиться в бегство. Я обратился к Демономаху, начальнику чародеев, и тот по таинственному своему искусству прознал, что в этой дубине вложена часть скипетра великого Чернобога и что потому владеющий этим оружием в безопасности не только от всех возможных нападений, но и от силы самого ада. Больше того, ни кем сооружена эта дубина и каким образом она принесена к богатырю, мы не могли проведать.