[121], возвратившегося тогда с победой от славного города Вей, беспрестанные войны с немецкими народами принудили расположиться с ратью близ Булгарии, и, следовательно, был он не в дальности от земли аваров и косогов. Мне известен был гордый и влюбчивый нрав этого римлянина, чем и решил я воспользоваться, чтоб, внушив ему страсть к княжне Светане, сделать его врагом аварскому королю Кигану и тем самым отвлечь его от помощи стране, принадлежащей отцу его возлюбленной; а притом – не удастся ли и богатыря Булата, всегда готового в близ произошедших войнах искать своей славы, повергнуть на мечи римские?
В таковых расположениях принял я на себя образ старухи и в пристойном косожской придворной одеянии требовал допуска пред Камилла. Получив его, я говорил ему что слава, разнесшаяся о его достоинствах и победах, заочно пленила сердце единственной наследницы сильной области косожской и такой красавицы, каковая достойна учинить счастливым жребий подобного ему героя; что княжна, государыня ее, будучи принуждена повиноваться власти своего родителя, против воли обручена с аварским королем, и, считая участь эту для себя весьма низкой и несчастной, принуждена, забыв девическую благопристойность, взять чрез меня прибежище к победителю почти всего известного света, в твердой надежде, что Камилл храбростью своей избавит ее от противного для неё брака и, может быть, сочтёт, что ему приличнее стать государем косожским и супругом княжны, составляющей прелестями своими украшение нынешнего века.
Потом показал я римскому военачальнику портретпринцессы и сумел столь сильно заразить его любовью к Светане, что он в то же время отправил послов, как к косожскому князю с требованием его дочери за себя в супружество, так и к аварскому королю с грозным повелением оставить своё намерение о союзе с Светаною. Ожидаемо, что он, хотя посол его, провождаемый мною, безопасно от Смока проехал к косожскому двору, в обоих местах получил отказы. Родитель Светаны отвечал ему, что несчастное обстоятельство страны его не дозволяет ему помышлять ни о каких союзах, а особенно когда дочь его обручена уже по собственному ее выбору за короля Кигана; а тот настолько был раздражен наглостью Камилла, что, прогнав посла с бесчестием, объявил римлянам войну и готовился учинить нападение на их области.
Во время этих затеянных мною и чародеем Змиуланом смятений в двух союзных государствах одно из них доходило до своего падения от всепожирающего Смока. Киган ничего не знал об опасности, грозящей его возлюбленной, и занимался приготовлениями к войне с римлянами; а родитель Светаны, продавленный бедствием своего отечества, упросил вельмож своих, чтоб те покорились воле небес и погибелью его дочери избавили бы себя и всю страну от неминуемой смерти; ибо надлежало пропасть либо от чудовища, или с голода, потому что провоз съестных припасов повсюду стал невозможным. Вельможи, каждый из которых уже оплакивал потери либо сына, либо родственника, либо целой волости своих подданных, не упорствовали против этого великодушного предложения.
Уже назначен был день, в который по принесении к богам последних жертв умилостивления надлежало отвести Светану на съедение чудовищу. Она неминуемо погибла бы, если бы благодетельствующий косогам каббалист Роксолан не ускорил с подачей ей помощи, пробудив спящего богатыря Булата.
Явившись ему в сновидении, Роксолан уведомил Булата о славном подвиге, призывающем его в косожскую страну. Булат воспрянул ото сна, возвестил о своем сне и, простившись с варяжским государем, осыпавшим его благодарностями и подарками, которых он, кроме одного багряного богатырского плаща, не принял, бодро прошествовал на приключение, обещающее ему новую славу.
Между тем наступил роковой час для княжны Светаны; время молитв окончилось, боги не внимали воплям унылого народа, никто не явился защитить несчастный ее жребий. Одели ее в черное платье, и едва дышащий от горя родитель сам возвел её на торжественную колесницу; он вез ее за городские врата, не помышляя ни о какой опасности, или сам желая погибнуть с нею вместе, или подкрепляемый своим геройским намерением послужить ко благу общества.
Рыдающий народ орошал его путь чистосердечными слезами; болезненные вопли пронзали воздух и взлетали на небо. Но это зрелище удобнее вообразить только сердцам чувствительным, нежели мне, повествователю, начертать пером моим; должно быть очевидцем или иметь понятие о том, сколько трогает любовь монаршая подданных, видящих столь крайний опыт заботы о спасении отечества, чтоб представить в мыслях жалостное это шествие. Не было никого, кто бы ни был пронзен совершенно искренним сетованием; всякий рыдал, всякий желал отдать душу свою к спасению Светаны; однако же никто не остановил шаг коней, везущих смертную колесницу своей государыни, и оставался проливать слезы в городских стенах.
Князь косожский, напоследок обняв свою возлюбленную дочь, упал в обморок; усердные вельможи отвезли его во дворец, а княжну оставили на произвол судьбы и чудовища. Она полумертвая брела к великому камню, где обитал Смок, чтобыпоскорее покончить свои мучительные минуты. Сколь ни ужасно было ожидаемое зрелище, сколь ни поражены были вельможи и народ, однако ж многие взошли на городские стены, чтобы напоследок благословить душу своей княжны, когда та полетит на небо, а особенно усердные жрецы, коим закрытие города не дозволяло ходить по деревням, для обмана народа и сбора богожертвенных сребренников в кошельки свои, и с нетерпением ожидали наступления благополучного часа своему отечеству.
Но Смок, удалившийся тем временем на добычу, медлил предстать со своими спасительными на тот раз косогам челюстями. Уже набожнейшие из жрецов троекратно с надлежащим умилением воскликнули:
– О бич богов, ужасный Смок! Приди же взять свою жертву и оставь страну нашу!
Наконец крутящаяся вдали пыль столбом показала быстрое приближение чудовища. Зрители затрепетали и готовы были зажать глаза свои, чтоб не видать жалостного действия, которое, однако, они вышли посмотреть.
Болезненные восклицания возобновились, но были остановлены появлением двух богатырей. Один из них шел пешком быстро, опираясь о землю своею тяжкою дубиною, а другой, вооруженный полными доспехами, скакал на добром коне, и раздувающиеся у того пламенные ноздри доказывали, что богатырь в пути своем не медлил. Они оба одновременно подоспели к великому камню.
Конный соскочил опрометью и, воскликнув:
– О, боги!.. Светана! В какой час. и в каком ты состоянии! – бросился к ней с объятиями, а пеший встал, опершись на свою дубину
Княжна, которая была почти без чувств, пришла в себя; слезы, упавшие из глаз подоспевшего всадника, пробудили её.
– Ах, возлюбленный Киган! – воскликнула она, – Еще боги ко мне милостивы, если я еще тебя вижу!.. Но удались, я должна погибнуть. Не умножай смертельного моего горя своею опасностью.
– Мы погибнем вместе, – говорил Киган, – или чудовище будет растерзано моими руками.
– Да, – сказал холодно богатырь, опершийся на свою палку, – если Булат позволит тебе отнять у себя честь такого славного подвига. Смоки не везде и не каждый день попадаются. Довольно с тебя, чтоб ты утешал сию девицу, между тем как я стану управляться с чудовищем.
– А, так ты тот славный русский богатырь, убивший железноголового исполина, – сказал Киган с удивлением – Я почитаю твою неустрашимость, но не соглашусь никогда, чтоб кто-нибудь, кроме меня, был избавителем моей невесты.
– Избавляй ты ее во всех других случаях, – подхватил Булат, – а теперь… Сказать правду, я не люблю делиться ни с кем опасными приключениями.
– Как бы то ни было, – отвечал король, – но и я не меньше твоего имею в себе отваги взять на себя это. Киган не привык никому быть обязан избавлением в своем собственном деле. Еще ни один богатырь не имел труда защищать меня.
Короче сказать, богатыри говорили хотя и с почтением, но от часу всё резче и в итоге согласились решить, кому достанется драться с чудовищем, через поединок. И может быть, один из храбрых лбов остался бы раскроенным, если б княжна Светана не вошла в посредство.
– О, мой возлюбленный Киган, – сказала она аварскому королю, – ты подаешь мне великий опыт твоей ко мне горячности. Ты пришел спасти жизнь мою, тебе принадлежащую, или окончить свою вместе со мною? Не довольно ли, что ты пришел почти на верную погибель, но какое имеешь ты право подвергать опасности дни свои, принадлежащие единственно мне? Для чего не хочешь ты быть благодарным богатырю, заслуживающему твоего признания? Ты пришел по должности и побуждаемый страстью, а победитель исполина только для того, что его привлекло великодушие. Справедливо ли вам ополчаться друг против друга и, взаимно нанося удары крепости мышц, еще не испытанных, лишать свет одного из двух первейших его покровителей? Рассуди прилежнее, должно ли вам, междоусобствуя, терять силы, нужные к моей защите? Кто б ни выиграл из вас право сразиться со Смоком, который не замедлит появиться, то ослабленному ли ополчаться на такое чудовище? Но если по несчастью рука твоего противника в великодушии и храбрости лишит меня моего возлюбленного? Ах! Нет, я такого не допущу… Я заклинаю тебя не отходить от меня ни на шаг и подкреплять мою слабость во время столь ужасного зрелища!
К этому повелительному гласу любви Светана сумела присоединить такие ласки, сопровождаемые слезными взорами, что Киган вложил в ножны свой меч, уже наполовину обнаженный.
– Повинуюсь тебе, прекрасная княжна, – сказал он с видом негодующей храбрости… – А ты, славный богатырь, – говорил он, обратясь к Булату, – ты победил меня, не сражаясь со мною. Я уступаю тебе честь славного подвига, но с условием заплатить мне за этот дар еще неоцененным, то есть вечной твоей ко мне дружбою.
– Да, неустрашимый король, я клянусь тебе богами, что не употреблю во зло твоего почтительного мне награждения; оно будет законом, обязывающим меня навсегда к твоим услугам, – сказал Булат, повергая свою дубину и стремясь с объятиями к Кигану, подающему ему свою руку. – При своей храбрости, – продолжал он, – ты превосходишь меня своим великодушием. Я признаюсь, что не был бы, подобно тебе, столь щедр в добровольном уступлении сего подвига. Но ты мог бы теперь принудить меня быть при этом зрителем, если бы дружба, которой я тебе клялся, дозволяла мне оскорбить тем твою возлюбленную. Признайся, что непростительно тебе нежную девицу сделать зрительницей твоей опасности и, может быть, ран, легко ожидаемых; и, впрочем, можешь ли ты счесть себе в одолжение, если я убью Смока и тем избавлю твое достояние от погибели, когда, что легко может случиться, ты должен будешь оказать мне помощь, если я ослабею? Друзьям против общего врага следует сражаться общими силами, а не чрез междоусобия подавать ему выгоды. Итак, помоги мне, если это будет нужно; я не постыжусь назвать тебя моим избавителем, но без нужды не нарушай долга к твоей возлюбленной.