Сказав это, они обнялись и возобновили клятвы о вечной дружбе.
В это самое время ужасный свист и крутящаяся пыль возвестили им приближение Смока. Булат подхватил свою дубину и приготовился встретить чудовище; а король аварский охватил одною рукою трепещущую княжну, другою же держался за рукоять меча своего, чтоб быть готовым в случае нужды на помощь новоприобретенному своему другу. Чудовище, считавшее добычу свою достоверною, стремилось со злобною алчностью к великому камню, но, увидевнапротив себя Булата, остановилось, как бы в изумлении, нападать ли ему или благоразумнее будет удалиться. Но побуждающая его адская сила решила его в мгновение ока; оно, приподнявшись на задние ноги, выпустя из оных острые когти по аршину длиною, склубя свой хвост и разинув одиннадцать змеиных челюстей, бросилось на богатыря, чтоб сразу растерзать и пожрать его. Но тот встретил его таким жестоким ударом своей дубины, что три головы с ногою и крылом сбиты были одним разом и отлетели на большое расстояние.
Смок, увидев льющуюся из ран своих кровь, усугубил ярость свою; наскоки его были опасны, но проворство богатыря и действие непобедимого оружия сделали их недействительными; чудовище от каждого поражения лишалось головы, и когда осталась у него одна только человеческая, оно не могло уже нападать и, лишь прыгая, старалось сберечь от ударов голову, содержащую остаток жизни. Голова эта ревела страшным образом и угрожала богатырю оставить ее тело, если он не хочет со смертью ее погибнуть. Однако Булат, невзирая на эти угрозы, продолжал наносить удары, но никак не мог улучить ударить в желаемое место; голова умела проворно уклоняться, и лишь тело Смоково раздувалось от ударов дубины.
Наконец богатырюнаскучило продолжать это почти оконченное сражение; он бросил свое оружие и, схватив чудовище руками, с жестокостью поверг его на землю; потом, наступив на него ногою, оторвал последнюю голову и тем выгнал ядовитый пар, оживотворявший это зловредное чудовище.
Киган в ратный рог вострубил победу; Светана пришла в себя от ужаса и, благодаря богатыря, превозносила его похвалами, а Булат немедленно начал сдирать шкуру с убитого Смока на знак этого совершившегося знаменитого подвига. Эту шкуру он потом всегда носил на себе вместо плаща.
Таким образом этот злополучнейший день обратился косогам в самый радостнейший. Рыдание и слезы сменились в торжественные восклицания; те же скоро достигли княжеского дворца, и падший под бременем горя государь восстал, и утешительные слезы изъявляли обязанность его за милости богов. Он собрал своих вельмож и телохранителей и шел торжественно ветретить богатырей, защитивших его кровь и отечество.
Сколь великой радость было для него увидеть возлюбленную дочь свою, которую за несколько часов до того обнял он напоследок, а ныне ведомую ее храбрым женихом! Он не сомневался, что сам король аварский был ее избавителем, и благодарил его за то с дружеским объятиями, но сам герой не принимал благодарностей и объявлял, что он равно со всеми косогами обязан тем славному богатырю Булату
Тогда все голоса признания обратились к русскому богатырю. Князь возвел его с собою на торжественную колесницу и при восклицании народа и воинов: «Да здравствует победитель железноголового исполина и страшного Смока и избавитель страны косожской!» – проследовал во храм для принесения бессмертным богам жертвы благодарения.
Там Булат был увенчан дубовым венцом и, облеченный в багряный плащ, был приглашен на пиршество в княжий дворец. Целый месяц продолжалось торжество, на котором Булат, по обыкновению своему, исправно пил нектар богов за благополучие держав косожской и аварской и, поклявшись стократно в вечной дружбе королю Кигану, заснул в отведенных ему великолепных чертогах и забыл о своем друге и о самом себе. По княжескому повелению никто не смел произвести во время его отдохновения ни малейшего шума, не только во дворце, но и на близлежащих улицах; всюду расставлены были телохранители, хотя это совсем не нужно было для Булата, ибо сто соединенных громовых ударов не могли бы разбудить его.
Между тем король Киган не имел времени медлить; по объявлении им войны римлянам войска его уже шли к месту римского ополчения. Он на походе узнал о несчастье, случившемся с его возлюбленной и ее государством, и потому, оставив мщение, поспешил он её избавить. Таким образом случилось, что он нечаянно поспел к великому камню, где Булат победил чудовище. Он, объяснившись с князем косожским о причине римского к ним посольства, посоветовал о мерах, каковыми следует вести войну с народом, прославившимся в свете своею храбростью. Ожидаемо было, что отказ Камиллу в сватовстве за княжну Светану навлечет его оружие и в области косожские, и для того заключили они общими силами напасть на римлян в их отечестве и тем предупредить ожидаемое разорение своим державам. О браке Кигана с Светаною не было забыто; его положено было совершить по первом благополучном успехе оружия в столице аварского короля.
Итак, князь косожский, последуемый своею дочерью и собрав свои войска, отправился с Киганом в Аварию. Его боярин, оставшийся правителем в Косогии, получил повеление объявить Булату по его пробуждении о причине отбытия государей и о том, что остается на его воле: оставаться ли ему до возвращения обоих государей первым хранителем княжества, или поучаствовать в войне своего друга, или в случае других его каких-нибудь важных предприятий получить богатырского коня со всеми доспехами.
Сон Булатов продолжался месяц, за который оружие друга его не было удачливо: он проиграл римлянам два сражения и на последнем, невзирая на то, что проявилл удивительные подвиги силы своей и храбрости, лишился своего нареченного тестя князя косожского и с малым остатком рати, преследуемый римлянами, бежал в свою столицу и был осажден в ней. Тут защищался он храбро и с тем более опаснейшим для врагов своих мужеством, что в этой осаде участвовал бесцененный залог добродетельной любви его, княжна Светана. Эта государыня, оплакивающая кончину отца своего, жертвовала не одними слезами: она неоднократно поспевала на помощь своему жениху в опаснейших вылазках и, своею храбростью подавая помощь, не редко отменяла успехи римской неустрашимости и избавляла Кигана от величайших опасностей.
Можно сказать, что осаждающие и осажденные были неприятели, друг друга достойные. Чего не мог выдерживать целый свет, эту ужасную и более сильным народам стремительность в римских битвах, этот поедающий огонь геройства, охлаждали малое число объединенных аваров и косогов; ибо предводимы были Киганом и Светаною. Римляне, купившие свои победы дорогой ценой невообразимого множества крови своих войск, не смели отважиться на приступы и довольствовались только осадой города, рассчитывая принудить его к сдаче чрез пресечение привоза съестных припасов. В самом деле, голод угрожал великою опасностью осажденным. Возгордившийся победами Камилл предлагал уже о мире на позорных условиях: чтоб король аварский присягнул римлянам в подданстве и, отрекшись права на княжну Светану, отдал бы оную из своих рук жениху ее, как более достойному. На предложение это аварцы ответили яростными вылазками, и воины римские заплатили несчетным числом голов своих за наглость своего полководца.
Со всем тем без посторонней помощи город не мог бы выдержать осаду надолго. Княжна Светана послала грамоту в свое государство о скорейшем собрании остальных войск и дополнительного числа съестных припасов, а король Киган отправил гонца к другу своему, богатырю Булату, чтоб он поспешил избавить его от опасности. Грамота его была следующего содержания:
«Король аварский Киган другу своему непобедимому богатырю Булату желает здравия.
Я ни о чем не прошу тебя, ибо не смею убеждениями моими оскорбить нашу дружбу; довольно, если скажу тебе, что я проиграл римлянам два сражения, лишился на последнем из них отца моей возлюбленной и вместе с нею осажден в моей столице Голод одолевает нас больше, чем оружие врагов моих; и я не могу сказать, надолго ли в состоянии будем мы выдерживать осаду Гордый Камилл предлагает мне мир на условиях, чтоб я добровольно уступил ему мою невесту и объявил бы себя его подданным; но для друга твоего приличнее умереть с оружием, ибо он не будет римским невольником».
В последний день пред пробуждением русского богатыря гонец с посланным от княжны Светаны достигли в Косогию. Боярин, правивший государством, не смел ни разбудить Булата, ни в отсутствии повеления своего государя без воли его собирать войско; ибо не знал, согласится ли он быть сам правителем и одобрит ли посылку вспомогательного войска. И так, держа в руках грамоты, дожидался он окончания богатырского сна.
– Я, – говорил Астулф, – радовался, видя эти обстоятельства; ибо ожидал, что Булат не раздумает по отважности своей один напасть на римское войско и тут уже непобедимая дубина его не будет иметь возможности защищать тело его от известной погибели, когда несколько сот тысяч мечей и стрел обратятся против одного человека.
Напоследок Булат проснулся. Боярин подал ему грамоты и объявил повеление своего государя, учиняющее его первым хранителем Косогии; притом требовал он от него ответа, намерен ли он остаться тут или желает ехать, чтоб по тому можно было учинить надлежащие распоряжения.
Богатырь не отвечал ему ничего и читал грамоты.
– Далеко ли отсюда до столицы аварской? – спросил он, окончив чтение.
– Восемь дней верховою ездою, – было отвечено ему. – Но прикажете ли собирать вспомогательное войско, – вопросил еще боярин, – и какое ваше вознамерение?
– Да, – сказал Булат, – я хочу на сей раз быть правителем княжества, чтоб избавить косожские войски от труда. Я не приказываю их собирать, потому что один иду помогать моему другу.
Ему не смели возражать против столь отважного предприятия, однако докладывали о выборе доспехов, богатырского коня и телохранителей.
– Мне ничего не надобно, – отвечал богатырь, – кроме мешка сухарей; я хожу пешком, а тело моё храню моей дубиною… Ну, – продолжал он к боярину, – теперь ты будь ты правителем и дай мне сухари.