Тотчас же было исполнено его повеление, и он отправился в свой путь. Расстояние до столицы аварской он совершил двудневным шествием и на заре третьего рассвета увидел её башни.
Между тем голод принудил Кигана учинить решительную вылазку с тем, чтобы либо прогнать неприятелей, либо с остатком войск погибнуть в сражении; ибо всё равно было умирать, что от меча, что от недостатка пищи.
Булат, взошедший на высокий холм, близ ополчения римского и находившийся почти на равном расстоянии от города, заметил выходящее из города войско. Он спокойным зрителем ожидал последствий сражения, не желая без нужды вмешаться в него и своим участием отнять часть славы, ожидаемой от храбрости его друга.
Тот поистине заслуживал, чтоб весь свет был тогда свидетелем его подвигов.
Сражение началось с равным с обеих сторон жаром; многочисленность одних и отчаяние других производили равновесие в битве; однако римляне всюду, где присутствовал Киган, принуждены были уступать; он один гнал целые легионы; но где всепомоществовала ему княжна Светана, там римляне в минуты целыми когортами[122] лишались жизни и места сражения. Стократно уже Булат бил в ладоши от радости, взирая на чудеса храбрости, производимые его другом, но наконец римское множество стало преодолевать: авары и косоги начали уступать; Киган не мог всюду поспевать; Светана была схвачена и стала пленницей, и тщетно король, жених ее, стремился освободить предмет своей горячности; он сам изнемогал от множества полученных ран.
– А если я помедлю еще, то уже будет поздно, – сказал Булат, прыгнув одним соскоком с холма долой. Он побежал сквозь густейшие толпы римских сил; он не дрался и не оружием очищал путь себе, но давил людей, где шел, и, подобно валящему вихрю, опровергающему лес полосою по стезе стремления своего, раздвигал войска.
Вдруг он очутился на месте, где торжествующие победители с гордостью влекли бесценную для Кигана и для своего полководца добычу и где друг его не искал уже ничего, кроме смерти. Он в мгновение ока потоптал ногами пленивших Светану, освободил невесту своего друга и закричал к нему:
– Ободрись, король аварский, ты победил уже; оставь мне довершить следствие твоей храбрости! Веди свою возлюбленную и свои войска обратно в город, чтоб я имел место полущить на просторе этих разбойников.
Сказав это, он начал работать своею дубиною; удары ее были жестоки: поражая одного, убивал он десятками; ибо пораженные отлетали прочь подобно камню, брошенному из пращи, и телами своими побивали стоящих позади себя. Он давил ногами поверженных и погнал римлян, подобно быстрому соколу стадо галок; он шел не по земле, поля позади его устилались трупами; ибо он махал направо и налево, прыгал вперед и отскакивал назад, где оставались кучи отчаянных римлян, и, словом, он неизбежно разносил смерть повсюду.
Вскоре обрадованный Киган, отступающий с войском своим к городу, начал терять из виду бегущую рать своих неприятелей; но как только густая пыль скрыла из вида и его друга, то начал он опасаться о его жизни. Он не мог вообразить, чтобы силы одного человека достаточны были, чтобыпрогнать целое войско, и потому жалел, что слишком положился на слова своего друга и оставил его на неминуемую гибель. Хотя видел он чудесную его силу, храбрость и проворство, хотя приметно было, что неприятелей он гонит, однако приказал вновь трубить атаку и, отделив отборных ратников, поскакал к нему на помощь.
Приближаясь к месту, где был римский воинский лагерь, увидел он только пустые шатры и все брошенные припасы, аваров, ранее взятых во время войны в плен, сбивающих уже с себя оковы; ибо и стража, охранявшая их, обратилась в бегство. Киган, отдав приказ о занятии стана с добычей, продолжал поспешать на помощь Булату, но до самой ночи не мог достичь ни его, ни бегущих; он скакал только по полям, устланным телами. Получив из того надежду об успехах своего друга и рассчитав по пространству, занимающему число побитых, усмотрел он, что неприятелей живых не осталось уже ни сотой части и так остановился он со своими витязями и войском.
На рассвете продолжал он ехать тихим шествием по пути, указываемому ему следами победы его друга, и видел, что число тел римских началось час от часу уменьшаться; наконец их уже не было. И тогда-то огорчился было он, думая, что друг его, утомясь, погиб от отставших врагов своих; однако ж приободрился, увидев впереди себя воткнутую в землю его дубину и повешенную на оной шкуру Смока и мешок с остатком сухарей от дороги.
– Надобно, чтоб он был жив, – говорил Киган к своим полководцам. – Кажется, что римское войско все побито; но где же он сам и куда удалился от своего оружия?
Между тем как никто не мог постигнуть тому причины, увидели они, возвращающегося к ним Булата, ведущего на веревке самого римского полководца Камилла[123], в сопровождении двух его оруженосцев. Богатырь, приблизившись, поздравил аварского короля с победою и донес ему в кратких словах, что он не рассудил за благо оставить из войска римского никого, кроме Камилла с двумя его оруженосцами.
Киган обнял его и поблагодарил с дружескими выражениями за оказанную помощь, или, лучше сказать, за сохранение короны своей вместе с жизнью и его возлюбленною Светаною. Скромный богатырь не присваивал себе ничего, как только что он довершил почти исполненное уже королем, его другом.
– Нет, храбрый Булат, – говорил Киган, усугубляя свои объятия, – ты удержал двоекратно жизнь мою, ты увенчал мое сердце возвращением моей возлюбленной, без тебя была бы она пленницею, а я бы погиб с моим государством.
После чего богатырь вручил королю плененного Камилла, который послал его под стражею в свою столицу, и повелел, возвестив княжне о счастливо совершенной преславнейшей победе, приготовить торжественную встречу и всё для великолепного пиршества.
Аварский король, учинив распоряжение о погребении мертвых, предлагал Булату половину из богатств, найденных в воинском римлян стане, но тот не принял ничего, а удовольствовался только на память об этой битве собрать золотые кольца с рук побитых благородных римлян, из коих снизал он себе некоторый род перевязи и считал всегда её первейшим своим украшением. Киган, взирая на множество побитых, говорил своему другу, что он находит его в особом покровительстве у богов, ибо невозможно было бы никому иному остаться в живых, сражаясь с целым войском искусных ратников. Булат, твердо верящий в провидение небес, был с ним в этом согласен.
В самом деле, богатырь этот погиб бы, если бы прозорливый каббалист Роксолан, узнавший про разостланные ему адскими князьями сети и видящий, что он неминуемо попадет в них, и для того он при схождении Булата с холма перед началом сражения прилетел на своем летающем ковре и облил его таинственной водою из золотого сосуда, которая тело богатыря сделала неуязвимым для всякого оружия.
Булат, услышав про это в повествовании Астулфа, начал приносить благодарность своему покровителю за одолжения, о коих он до того времени не ведал; но Роксолан прервал его и предложил внимать всему происходящему в чертогах Царь-девицы.
Астулф тем временем продолжал:
– По исполнении всех распоряжений аварский король торжественно прошествовал в свою столицу, имея у себя по правую руку своего друга и избавителя, богатыря русского. Воины, составляющие сей ход, почти все заняты были несением трофеев: столь много их было отнято и столь велико было число римских легионов.
Княжна Светана встретила победителей за городом со всеми вельможами и народом. Радостные восклицания наполняли воздух; всюду слышны были похвалы королю Кигану, Светане и Булату; жертвенники курились во всех храмах, и жрецы по внутренностям животных прорицали о благоволении богов к народам аварскому и косожскому.
Когда Киган входил со Светаною в главный храм, Булат, остановив их и созвав всех вельмож и полководцев, потребовал от них себе награды. Все изумились и не понимали, что будут значить желания богатыря, отказавшегося от своей доли в приобретенных богатствах.
– Я желаю, чтоб две вещи оставлены были на мою волю, – сказал Булат. – Чтобы одна из оных совершилась сей же час и чтобы король дал мне на это своё обещание.
Киган поклялся ему во всем, примолвив, что друг его по известным своим добродетелям не может потребовать вещей невозможных.
– Да, – подхватил Булат, – я ничего на первый раз не хочу, как прибавить радость, и чтоб в сей благополучный час король аварский венчан был на княжество косожское и сочетался браком с наследною княжною.
Любящаяся чета не противилась предложению, составляющему наилучшее из ее желаний. Косожские вельможи, хранившие корону и прочие утвари убитого своего государя, приступили к Кигану и просили принять их с рукою их государыни. Итак, король аварский, вошедший в храм благодарить богов за победу, вышел оттуда князем косожским и супругом возлюбленной своей Светаны. Торжества и радость народа усугубились; все были великолепно угощаемы, а особенно новые подданные – косоги, и Булат, любящий праздновать, воодушевлял всех своим примером.
На другой день торжества, когда вельможи и военачальники пришли с поздравлениями и подарками к новобрачным своим государям, Булат потребовал, чтобы в продолжение данного ему обещания плененный Камилл был разрешен из оков и участвовал в королевском пиршестве. Киган ему не противоречил, но некоторые из ближних бояр явно против этого возражали.
– Возможное ли дело, – говорили они, – допустить врага и пленника к таковой чести?
– Для чего ж бы нет, – подхватил богатырь, – такому великому полководцу, каков Камилл, гораздо больше оказано будет чести, если содержать его под стражею. Он ведь может подумать, что его опасаются. Исполните мою просьбу, король аварский, – продолжал он, обратясь к Кигану, – я желаю, чтоб Камилл был призван и чтобы сей же час было решено о судьбе его.
Король вынужден был сдержать свое слово.