Едва только Булат с несколькими из своих спутников выступил на берег, кормчий закричал, что он видит множество летящих к ним крылатых змиев.
– Это погоня за нами от Царь-девицы, – отвечал богатырь, стараясь сколько можно внушить своим людей смелость и объясняя им, что эти змии не иное что, как только вооруженный бриттский флот, однако никто не смел полагаться на слова его, и больше верили глазам кормчего.
Молва о чародействе бриттской владычицы наполняла всех единым ужасом. Тщетно богатырь принуждал своих спутников скрыться внутри острова, обещая один уничтожить силу своих неприятелей. Никто ему не верил, страх изгнал из них повиновение, всякий находил за лучшее бежать на свою ладью; остальные в смятении бросились за первым, вскочившим на судно, принимались за весла и отвалили от берега, оставив на нём Булата, ожидавшего, что подчиненные ему не смогут учинить против него таковой дерзости. Он покорился своей участи, считая её первым себе наказанием, и с жалостию ожидал, что без помощи его ладья будет погублена великим бриттским флотом.
Ожидание его было справедливо; плавающие на парусах, подобно вихрю, бриттские суда усмотрели ладью, погнались за нею, догнали и в виду острова потопили её бросая из камнеметных орудий великих камней. Булат горел досадою и мщением, но не мог оказать никакой помощи несчастным своим спутникам и был только сострадающим зрителем их погибели. Он видел, как бритты старались между утопающими отыскать похитителя чести своей государыни, как должно думать, для отвлечения на жестокую казнь, но, так и не найдя желаемого, всех побили копьями и стрелами.
По совершении этого флот возвратился и поплыл прямо к острову, на котором находился Булат. Тот же, кипя мщением, досадовал, что противный ветер препятствует неприятелям скорее доплыть к его берегу и что тем самым лишается он средства употребить против них свое оружие. Гнев приводил его в исступление; он ударил сам себя рукою в грудь и жестокостью сего поражения сшиб крышку с золотого сосудца, данного ему каббалистом, который он носил подвешенным на груди своей. Едва это произошло, как из сосуда выскочил подобный молнии пламень и, быстрым вихрем был отнесен прямо на суда врагов русских. В мгновение ока этиморские громады были объяты огнем и обращены в пепел вместе со всеми бывшими на них.
Булат радовался, что само небо отмстило за погибель его соотчичей; но, с другой стороны, он остался без всякой надежды на возвращение в свое отечество. Остров, на котором он находился, казался ему необитаемым; песок, каменистые горы и сухая трава составляли его. Не было ничего вернее, как предположить, что храбрый Булат умрет тут с голода. Всякий, кроме него, предался бы жесточайшему отчаянию, но Булат пошел в глубь острова. В несколько часов исходил он его вдоль и поперек, не найдя ничего удобного к своему насыщению; по крайней мере, сыскал узкий пролив, отделяющий этот остров от другого острова, покрупнее или, может быть, и материка. Богатырь решился плыть; он бросился в воду и вскоре вышел на берег желаемого места.
Хотя только один узкий пролив отделял отсюда остров, но страна эта во всем имела противоположность острову. Казалось, что тут природа истощила все свои щедроты, которых она лишила близлежащее место. Булат шел по прекрасным лугам, укрытым свежею травою и испещренным тысячами видов благоуханных цветов; по сторонам представлялись ему зеленеющие лесочки, служащие убежищем неслыханному множеству птичек, наполняющих воздух приятным пением; всюду попадались ему плодовые деревья, и стоило лишь протянуть руку, чтоб насытиться разнообразными вкусами изобильных даров природы. Но ему нельзя было остановиться и помыслить об отдыхе, ибо, приблизясь к какому-нибудь привлекательному предмету, ему бросался в глаза иной, еще более привлекательный.
Шествуя таковым образом, очутился он на обширном поле, покрытом мертвыми человеческими костями; всюду было разбросано переломанное или заржавевшее оружие, показывавшее, что некогда на этом месте происходило кровопролитное сражение. В уединении человека оставляют всякие пристрастия и предают сердце его естественным рассуждениям.
Булат размышлял о суетности человеческих действий, об ослеплении мщения и ложной славы, принуждающих их ненавидеть, гнать и убивать друг друга, и, может быть, извлек бы заключение, что нет для них ничего лучшего, как жить в покое, наслаждаться без драки дарами природы и отказаться навсегда от всякого оружия, кроме того, коим добывают из земли хлеб. Однако мы, люди, несчастны, потому что когда есть в нас здравые рассуждения, то на свете есть и встречи, мешающие нам следовать советам разума.
Вдруг Булат увидел богатырскую голову, валяющуюся в бесчестии и лишенную погребения. Внезапно философские умствования исчезают в голове его и наполняют её гневом; он проклинает бесчеловечных победителей, грозит поступить с ними еще бесчеловечнее, если только окажутся они налицо, и приближается к несчастным останкам своего богатырского собрата. Он видит исполинский остов, одетый бронею; течение времени, обнажившее кости, не лишила павшего воина его красоты: броня сияла от лучей солнечных, и великий меч лежал вместо изголовья под богатырским черепом. Булат хотел его вытащить и употребить к копанию могилы, но, истощив все силы, не мог тронуть с места голову, придавившую своей тяжестью меч. Он удивлялся недействию своих мышц и начал опасаться о потере их крепости, как исшедший неизвестно откуда голос остановил его и поверг его вначале в изумление, а потом и в радость.
– Богатырь руский, – вещал ему голос невидимого. – Оставь бесплодное покушение и не мни, чтоб беспримерные твои силы тебя оставили; только мои превосходят их; ты не можешь поднять сидящего на главе богатыря Сидона охраняющего его духа. Ты имеешь при себе средство возвратить ему жизнь, а помышляешь зарыть его в землю, – так испытай же помощь золотого сосудца.
Голос умолк, и Булат, совершив коленопреклонение перед бессмертным существом, открыл золотый сосудец.
В то мгновение ока исшедшие из него пары покрыли влажностью иссохшие богатырские кости. Булат с удивлением взирал на их животворное действие; он видел, как готовые разрушиться тлением кости покрывались жилами и как те, сплетаясь непонятными узлами, составляли тело. Но вскоре он лишился этого приятнейшего зрелища; золотой сосудец испустил из себя огненные пары, которые, окружив тело, обратились в непроницаемое облако. Булат не ужасался о участи тела Сидона и с набожностью ожидал конца этому чрезвычайному явлению.
Чрез несколько мгновений ока сильный чих разорвал облако, которое поднялось на воздух и представило Булату зрелище встающего с земли прекрасного богатыря, в лучшем цвете возраста. Невозможно изобразить, каким удовольствием наполнилось сердце Булата от чувства, что его участие возвратило жизнь Сидону
Тот сейчас же хватился своих доспехов, которые отвергло с костей действие божественных паров, подбирал их и своё оружие и, возлагая доспехи на себя, поблагодарил Булата за пробуждение его ото сна.
– Кто бы вы ни были, почтеннейший богатырь, – говорил Сидон, – но я вижу, что вы с дружеским намерением пробудили меня ото сна, овладевшего мною посреди моих неприятелей. Будьте уверены, что я вашей приязнью не пренебрегу и навечно останусь вашим другом; клянусь в том моим оружием.
Сказав это, призвал он богов в свидетельство своего обещания, поцеловал конец меча своего и простёр объятия к Булату.
– Да, любезный друг, – отвечал ему тот. – Русский богатырь никогда не отвергнет столь лестного приобретения. Но поблагодари своего духа-хранителя, наставившего меня, каким образом мог я прогнать смертоносный сон твой, который без этого легко бы стал вечным.
После того Булат рассказал ему всё, касающееся его оживотворения. Уведомил также и о себе. Сидон достаточно в жизни своей наслышался о славе и подвигах богатыря, своего избавителя, и обрадовался, что счастливый случай привел его с ним увидеться. Они обнялись, и, по просьбе Булата, оживший богатырь рассказал свою повесть следующими словами
Приключения богатыря Сидона
– Прозвание моё я имею от славного купеческого города Сидона, лежащего при Средиземном море. Отец мой был славен по великим торгам своим, сделавшим его богатейшим гражданином в своей стране. Он воспитывал меня, предопределяя к своему промыслу, но я еще и в малых моих летах выказывал единственную склонность к оружию. Сколько ни препятствовал этому родитель мой, но не мог удержать, чтоб я тайно не упражнялся в навыке владения оружием.
Я через египетских купцов уже достал себе полное вооружение, когда нечаянный случай привел в Сидон славного богатыря Еруслана Лазаревича. Похвалы его храбрости и подвигам воспалили мою врожденную страсть; я горел нетерпением достигнуть равной славы и учинить имя мое свету известным. Наконец я удалился из родительского дома, оставив к отцу моему письмо, извещающее его о моем предприятии, и пришел к богатырю Еруслану.
Тот, узнав о моём желании посвятить себя славе, долго удерживал меня от опасного рода жизни, в который я желал вступить, рассказывал мне про все трудности, с нею сопряженные, но видя, что я непоколебим, принял меня к себе в оруженосцы. У этого-то славного богатыря я научился употреблять оружие против врагов добродетели, не щадить жизни в нужном случае и преодолевать все затруднения в знаменитых подвигах. Я был очевидцем ста двадцати поединков его со славнейшими богатырями, из коих он всегда выносил победу. Редкого из покоренных им богатырей лишал он жизни, и только в необходимых обстоятельствах сопротивления довольствовался отъемом оружия у побежденного. Трофеи свои собирал он и хранил в особой пещере, находящейся в Кавказских горах. Мы с ним объехали почти весь восток, наполня следы наши честью и славою. Я имел уже счастье помогать моему богатырю в нескольких опасных сражениях и напоследок с обыкновенными обрядами был им произведен в достоинство богатыря и опоясан от Еруслана мечом, который вы теперь на мне видите. Хотя уставы богатырские и не дозволяют новопроизведенному следовать за своим начальником, ибо богатырь у богатыря не должен брать иного преимущества, кроме оружия, но я упросил его не отлучаться от меня до первого имеющего встретиться приключения, чтоб он был свидетелем моей неустрашимости.