Чрез несколько дней, зайдя в дремучий лес, в котором я был вынужден прорубать себе дорогу мечом, выбрался я на прекрасный луг. Я в жизни моей не видывал места, где бы природа лучше соединила свои прелести и расточила свою щедрость: чистейший воздух, наполненный ароматными испарениями всюду тут растущих благовонных цветов, колебался только от приятного пения птиц, которые украшали своим видом растительность. Прозрачные источники били ключом свежей воды из-под деревьев, которые приглашали под тень свою; зрелые плоды тысяч видов отражались на поверхности воды. Словом, всё там было очаровательно, всё привлекало. Стократно покушался я утолить мой голод висящими со всех сторон над головою моею плодами, но завещание Тифеи всегда удерживало мою алчность. Наконец, утомленный трудным путешествием и полдневным жаром, лег я под финиковым деревом, около которого обвившийся виноград листьями и гроздями своими составлял непроницаемую сень. Прохладный ветерок, качая ветви дерева, преклонял спелые виноградные гроздья почти к самым губам моим.
Представьте, каково было искушение человеку, не евшему более суток. Я сорвал гроздь и, держа её в руках, размышлял, не безрассудно ли я умираю с голоду, следуя завещанию волшебницы. Разве плоды всего света напоены для меня отравою от чародея Зивияла? Если он может погубить меня через пищу, он давно бы уже учинил это на прочей моей пище, которую я до этого потреблял. В таких размышлениях решил я было съесть виноград и поднес уже ягоды ко рту, как вдруг услышал позади себя голос кричащей женщины:
– Ах, прекрасный богатырь, удержись от вкушения! Ты в садах Зивияла.
Я бросил гроздь, вскочил и увидел позади дерева девицу неописуемой красоты Легкое ее одеяние, едва скрывающее то, что упрямые красавицы не всем показывают, придавало прелестям ее новое очарование. Следовало быть утомленным, как я, надо было так любить Зениду, чтоб не почувствовать чего-нибудь к божеству, представшему в надлежащем для искушения месте.
По крайней мере, я не забыл о вежливости. Я подошел к девице, сделавшей мне предостережение относительно опасной пищи.
Принеся ей благодарность, осмелился я спросить её, кто она такова.
– Я – несчастная царевна, – отвечала она мне, – впадшая в руки бесчеловечной Нагуры, сестры чародея Зивияла.
Если б лицо еёбыло похоже на изображение, виденное мною в чертогах Иверона, я счел бы ее за Зениду и упал бы тотчас к ногам ее. Столь подобно было описание в сих первых словах ее. Она была прелестна, но Зениду воображал я еще прелестнее.
– Приключения мои несколько длинны, – продолжала сия царевна, – и для того сядем, чтоб спокойнее могли вы их выслушать.
Мы сели, и она начала.
– Я дочь великого царя персидского. Уже обручена я была за короля армянского, который, – промолвила она вздохнув, – во всем подобен был вам, любезный богатырь. Я любила жениха моего, а он меня обожал. Но жестокая Нагура похитила меня почти из самых его объятий почти в самый день нашего брака. Красота, которую, сказывают, что я имею, побудила этуколдунью умножить мною число злосчастных, опредённых ею для забавы её жестокому брату. Я нашла в замке Зивияла до ста девиц; ибо волшебница похищала со всего света всех, которые отличались прелестями лица своего. Признаюсь, что вид, в каковом предстал предо мной брат ее, скоро изгнал из моей памяти любимого мною армянского короля. Я чувствую, что то было действие колдовства, ибо, впрочем, постоянное мое сердце не могло бы изгнать единственный предмет чистейшей моей любви. Но представь себе: бесчеловечный чародей, зачаровав мои чувства, наполненные жестокою к себе страстью, презрел мою любовь. Едва лишь взглянув на меня, не удостоил меня ни единым словом. Он всегда убегал от меня, когда я его искала. Сказывают, что какая-то царевна пленила его. Но благодарю богов, чувства мои переменились, я уже ненавижу неблагодарного… Но подумай, я – и не могу сносить презрения, – сказала она, схватив мою руку и прижав её к своей груди.
Признаюсь, что это обстоятельство привело меня в замешательство и без особого случая я бы не вышел из моего положения. Страстные взоры этой девицы, устремленные на меня, представили мне, насколько бы мог я быть счастлив, оказавшись в похожем положении с целтиберской царевной. Огонь, которым пылала грудь обручницы короля армянского, через соприкосновение рук переходил в мою. Воображение моё блуждало: я мыслил о Зениде, но взирал на её совместницу; сам внутренне противился родящимся во мне побуждениями, но целовал уста, нечаянно прикоснувшиеся к губам моим…
Ах! Да простит мне Зенида, это случилось сверх ожидания, это было лишь колдовство!
Однако в самое опасное для меня мгновение увидел я огромного тигра, бросившегося на персидскую царевну; смертоносные его когти вонзились в ее тело. Я вскочил, обнажил меч мой и, желая поразить тигра, нанёс удар, но промахнулся и концом меча задел по плечу ту, которую хотел избавить от когтей. В ту же минуту земля под моими ногами сотряслась, тигр исчез, прекраснейшее в мире место обратилось в забытую природою пустыню, а царевна персидская – в нагую черную старуху, тело которой было украшено седою шерстью и как бы нарочно только на плечах прикрыто клочком медвежьей шкуры, чтоб учинить совершенную противоположность прелестям виденной красавицы.
– О злодей! – вскричала она, обратившись в летучую мышь и удаляясь по воздуху в возвышавшееся на неприступной горе здание. – Сколь ты счастлив: едва ты не учинился добычей самой Нагуры; однако ты не избегнешь рук моих или раздраженного тобою ее брата.
Вскоре ведьма эта исчезла с глаз моих, а я остался недвижим в размышлениях об опасном моем приключении. Стыдясь моей неосторожности, я извинял слабость, в которую готов был опуститься только по сверхъестественному действию колдовства. Но я не понимал, кому обязан за эту неожиданную помощь и кому приписать привидевшегося мне тигра, спасшего меня от угрожавшего бедствия. Я не знал, с чего начинать, хотя и радовался, достигнув до замка Зивияла. Надежда на то, что я увижу, а может быть, и освобожу Зениду, наполняла меня бодростью. Я шел подвергнуться всему, что бы ни было, и уповал на силу своей руки и собственного оружия.
Я неутомимо поспешил к горе, превозмогая все затруднения, ибо мне предстояло перепрыгивать через опасные пропасти, спускаться с крутых утесов и каменных скал, сражаться с обитающими там страшными змеями. Но, двигаясь так целый день, я с огорчением видел, что замок чародеянастолько же от меня удалялся, насколько я к нему приближался. Мрачная ночь застигла меня на опасной каменной скале, так что я не смел ни спуститься с нее, ни найти там себе отдыха. Я сидел, обхватив себя обеими руками, и пытался бодрствовать. Но сколько я ни принуждал себя к этому, глаза мои против воли моей сомкнулись.
Ужасный шум пробудил меня. Я увидел великую, огнем пылающую гору, летящую прямо ко мне на голову. В страхе простер я мои руки, чтоб подхватить её; но поскольку я и держался на скале только с помощью рук, то, сорвавшись, стремглав полетел в находившуюся под моими ногами пропасть. Ужас смерти (ибо невозможно было предположить, чтоб тело мое не раздробилось на части от падения) привел меня в беспамятство. Сколько я в таком состоянии находился, сказать не могу, но, почувствовав, как меня облило нечто подобное холодной воде, пришел в себя и, к удивлению моему, очутился я у самых ворот замка. Я не имел времени рассуждать, во сне ли мне привиделось падение мое в пропасть или то было в самом деле и каким образом я остался цел, поскольку страшное видение обратило на себя мое внимание. Мне показалось, что ворота замка с громоподобным стуком отворились и из них пролилась огненная река. Смола и горючая сера, клокочущая в ней, лились водопадом.
Я принужден был уступить всепожирающему пламени; ибо тут неустрашимость не помогла бы мне; однако горящая жидкость стремилась за мною повсюду, куда бы я ни убегал. Утомившись бесплодным беганьем, видел я себя окруженным повсюду огнём. Уже чувствовал я жар, должный меня уничтожить, как вдруг появилась приближающаяся ко мне раскаленная железная ладья; которую волокли чудовищасамых непостижимых пород. Посреди неё увидел я бесчеловечного Зивияла с напряженным луком, готового пустить в меня огненную стрелу.
Не успел я еще ни к чему приготовиться, как стрела эта, сопровождаемая яростным взглядом чародея, полетела в мою грудь; я схватился за меч мой, однако это не помогло бы мне, если бы броня моя не была крепче коснувшегося меня оружия: стрела разбилась вдребезги о грудь мою, не причинив ей ни малейшего вреда. Тогда-то вскипел я гневом; все опасности исчезли в глазах моих; с мечом в руке я бросился в пылающую реку, рубил в досаде крутящиеся пламенные вихри, которые удерживали меня приблизиться к чародею. Волшебная сила моего меча тотчас уничтожила видение: огонь исчез, и удар мой падал уже на мерзкого Зивияла; но в то же мгновение железная ладья обратилась в великого крылатого змия, который, поглотив чародея, поднялся на воздух. Удар мой остался тщетным и лишь привел в колебание воздух вокруг меня. В жестокой досаде, что искомая добыча избегла от рук моих, я бросился к воротам замка, которые нашел запертыми замком с чародейскими письменами, и начал рубить их мечом моим. Заколдованные затворы не устояли противу действия моего оружия и, распавшись, открыли мне свободный вход внутрь жилища Зивияла. Все, что ни представлялось моим взорам, было мне мерзко или ужасно.
В одной стороне видел я прикованных чудовищ, терзающих еще трепещущие члены несчастных людей, выданных им на пищу; в другой представлялись мне котлы, варящие в себе змей и разных гадов; нестерпимый смрад заражал тут воздух, и всё здание было из черного закоптелого камня. Но сколь ни побуждала меня природа удалиться из этого отвратительного места, гнев удержал меня. Я ожидал дождаться нападения на себя чародея, в чем не обманулся. Он появился летящий против меня на самом том змее, который его поглотил.
– Дерзкий, – кричал он мне, – ты желал найти себе гроб в моем жилище, ты, без сомнения,