нчить дело без дальнего кровопролития. Он со своею дубиной отправился в бриттский стан, растолкал стражу, не хотевшую его допустить в шатер царицы и, представ перед ней, вопрошал ее о причине столь нежданного ее нападения на его отечество.
Царь-девица вместо ответа указала ему на колыбель, в коей покоился прекрасный мальчик.
– Это сын твой, неблагодарный ты человек, – сказала она ему по некотором молчании. – Ты похитил у меня лучшее мое сокровище, лишил меня приятнейшего упражнения, уничтожив мои книги, содержавшие таинственную науку, но не довольствуясь этим, отнял у слабой девицы честь ее. Но мой приход не для того, чтобы я хотела упрекать тебя за наглый твой поступок: я хочу либо сама погибнуть от руки твоей, либо кровью твоею смыть мое бесчестие.
Булат представил ей, что она ни из того, ни из другого не получит пользы, но что он в отплату своего проступка готов загладить его другим приятнейшим образом. Он нашел было в этом некоторые затруднения с ее стороны, но так как Царь-девица, единственно только любовью к русскому богатырю побуждаемая, пришла искать его, то условия вскоре были заключены, и Булат во дворце князя Видимира сочетался браком со своей неприятельницею и чрез то учинил бриттов из смертельных врагов верными союзниками своему отечеству.
По окончании свадебных торжеств Булат отъехал в царство своей супруги и провел остатки дней своих в благополучии и покое. Он просветил своих подданных, и с того времени бритты перестали быть морскими разбойниками.
Роксолан, со своей стороны, утвердил благоденствие своего отечества; он перенес золотой сосуд во храм Чернобога, стоявший посреди великой Русы при солёном источнике, и окончил дни свои, служа первосвященником и отцом народа.
Видимир, следуя его наставлениям, восстановил славу русов и учинил имя их по-прежнему страшным во всех странах света. Потомство его следовало правилам венца Русова, и с тех пор счастие государства сохранялось; впоследствии же, когда оно от них уклонилось, русы раздробились и обессилели; золотой сосуд стал невидим, и письмена на венце Русовом изгладились.
Однако ж Роксолан предсказывал, что некогда отечество его учинится страшнее свету, нежели когда-либо бывало; что монархи его вспомнят правила Аспаруховы и возвратят на землю свою золотой век, что ныне и исполнилось.
Девятая часть совсем…
Часть десятая
Приключения Баламира, государя гуннов
По занятии великой части древней России сильным народом гуннов, исшедшим из пределов Китая, один из их полководцев, Роас, основал столицу свою в городе Киеве, который назывался тогда Уннигардом. Этот ли Роас был строителем славного Киева, наносившего чрез многие века трепет Востоку и Западу и иным странам, или только распространителем его, назвавший его именем своего народа, такое историческое изыскание не входит в наши намерения: довольно ведать, что он державу свою в цветущем состоянии оставил в наследство сыну своему Баламиру.
Этот Баламир, став самодержавным государем в стране, занимающей великое пространство, обратил все свои заботы устроить благо своих подданных. Никто не спорил в том, что был он монарх трудолюбивый, правосудный, кроткий и щедрый, но повествуют, что изо всех сил добродетелей главной его пружиной было самолюбие. Он делал добро не для того, что делать это должно, но чтобы прославить свое собственное имя. Но какая и нужда поставить ему это в порок? Только глубоко мыслящие философы, восходящие до начальных причин каждого деяния, потели над заключением, присвоить ли ему имя государя добродетельного? Подданные его считали таковым; они были счастливы и счастливы именно благодаря Баламиру. Пусть владетели действуют по славолюбию или самолюбию, в пользу своих народов, те не меньше через это будут им за это обязаны.
Между тем, когда этот монарх устраивал благоденствие в стране своей, Алавар, любимец его, странствовал по свету. Вельможа этот, по своей природе готовящийся со временем занять важную должность в своем отечестве, знал, сколько нужно нравы и состояние соседних и близких к ним народов. Он объездил почти все известные земли и, обогащенный сведениями и просвещением, предстал перед взором Баламира. Он весьма обрадовался, видя друга своего, сидящего на престоле и изливающего с него щ; едроты и мир на своих подданных. Баламир с не меньшим восхищением заключил его в объятия, как особу, определенную им на поддержание тяжкого бремени своего правления. Осыпанный милостями, возвышенный на крайнюю степень чести, Алавар был признателен и без изъятия посвятил себя воле и намерениям своего государя. Он забыл самого себя, чтоб быть полезным своему отечеству и явил, может быть, единственный пример, что монарх имел друга в своем подданном. Алавар совершенно следовал этому чувству, и уста его никогда не произносили лести пред Баламиром; он не щадил самого себя если надлежало не щадить его слабостей. Может быть, Баламир как человек за это внутренне досадовал, однако же досадовал и исправлялся.
Некогда по возвращении Алавара из путешествия по отдаленным областям государства, дабы всюду исправить недостатки и возвратить правосудие, чего не делается по заочно, Баламир, крайне довольный донесениями своего вельможи, сказал ему:
– Алавар! Я знаю, что ты строгий судитель всех моих слабостей, но неужели зачтёшь ты мне в порок ту ироническую гордость, если я чувствую, что нет в мире государя, превосходящего меня в правосудии, кротости и щедрости?
– Опасайтесь, ваше величество, слишком занимать себя этой фантазией. Государь, делающий очень много, никогда не должен думать, что он сделал довольно; ибо предрассудок этот удобно может повергнуть его в бездействие, способное испортить и остановить все добрые начатки, – отвечал ему Алавар.
– Но неужели не извинительно чувствовать собственную свою цену? Разве не могу я предаться сему утешению в недрах твоей дружбы?
– Вы этого достойны, государь, – подхватил вельможа. – Но из-за того, что я ваш друг, не ожидайте от меня иного, кроме чистосердечия; я не одобряю вашего самолюбия. Человек, воображающий, что на свете нет ему подобного, присваивает слишком много своим дарованиям, ибо эту цену мы не можем определять себе сами. Государь, сделавший всё по своим силам, должен быть во мнении, что он лишь в начале добродетельных трудов своих; и только это побуждение сделает его совершенным, но узнать точно свою цену – надлежит быть очевидцем действия других государей. Вы могли бы сделать такое заключение, если бы путешествовали столько, как я. В утешение твое, государь, я могу сказать, что, невзирая на пятилетнее твое царствование, слава твоего имени простерлась во многие страны; несколько народов желают иметь твои добродетели в своих монархах. Я уверен, что эти желания их происходят не от прихоти, однако, если спросишь ты у верного своего Алавара, чего он в тебе желает…
– Чего бы это? – прервал слова его Баламир.
– Я желал бы присоединить к твоей душе душу Милосветы, царицы дулебов[125].
– Как! – вскричал Баламир с некоторою досадою. – Душу женщины, всегда подверженную многим слабостям?
– Это лишь несправедливый предрассудок, – сказал вельможа. – Слабости в обоих полах человеческого рода одинаковы. Женщины уступают мужчинам только в телесной крепости, но что касается до душевных, природа не учинила в этом различия, и многие не без основания мыслят, что она в разделе этих двух даров соблюдала строгое равновесие. Я лично испытал, что народы, исключающие нежный пол от наследственного права к престолу, много теряют из своего счастья. Вы, государь, согласитесь со мною, если узнаете Милосвету.
– Да, я хочу узнать ее, – сказал Баламир, – ты много наговорил, чтобы я не пожелал изведать, всегда ли мой друг беспристрастен.
Сказав это, король гуннский предался размышлениям. Вельможа, имевший намерение познакомить своего государя с царицею дулебов, не нарушал их.
– Я вознамерился, – сказал наконец Баламир, – оставить мое государство и отправиться в область, орошаемую священными водами реки Буга. Друг мой Алавар между тем претерпит наказание за возбужденное во мне любопытство. Он один будет стенать под бременем управления моих народов. Я верю ему, что он не убавит счастья моих подданных, но надеюсь по возвращении моем укорить его, что он не всегда беспристрастен в своих возражениях.
Алавар не хотел отстать от своего монарха в этом его путешествии; но был вынужден принять правление и в Уннигарде дожидаться возвращения Баламира. Тот же, оставив ему полномочия, тайно переодевшись в простое платье и не взяв с собою ни одного человека, отправился в область дулебов.
Проходя свою державу под видом частного лица, Баламир радовался, находя почти всюду тишину, изобилие и правый суд; однако многое из того, что заметил он, требовало поправок. «Теперь я понимаю, – думал он, – намерение моего друга. Он для того побудил меня к странствованию, чтоб обогатить мои сведения… В этом-то и состояла премудрость царицы дулебской. Отлично, мы ее увидим; сравним свое мнение с тем, что есть там».
Он вступил в области Милосветы ревностнейшим наблюдателем и с первого рассмотрения признавался, что народ, управляемый ею, едва ли не счастливее его народа. Хотя находил он равное во всем изобилие, как и в своей стране, но не видал тут разорительной роскоши. Он видел, что все сословия народа поставляли славою считали за лучшее следовать своему предопределению: земледельцы и художники спорили друг пред другом отличием трудов своих; дворяне – примерами благородного поведения, которое могли подавать простому народу, и старанием исправлять грубые нравы; судьи – истинным и скорым разбором тяжеб; словом, Баламир возымел великое понятие о превосходстве дулебского правления и, побуждаемый почтением к правительнице этого народа, поспешил в столичный город, чтобы её увидеть. Он не мог подумать, чтобы не Милосвета была созидательницей всего этого; ибо знал, что незадолго перед вступлением ее на престол авары, завоевав эту страну, совершенно её разорили.