ечных, чем льстецов. Женщины могли полагаться на слова мужчин, ибо тогда обмануть любовницу было невозможно без наказания.
– Да, – продолжал Баламир, – я клянусь вам, что дорого заплатил за мое любопытство; вы навек покорили меня красоте своей и, может быть, только к моему мучению, ибо я по сих пор еще не понимаю, смертная ли ты или божество, которое пленило меня затем, чтоб я за дерзость мою не имел надежды быть счастливым.
– Король гуннов, – ответила ему Милосвета, – я вижу, что вы довольно учтивы, однако не смею отнести это к вашей неискренности. Победу над сердцем столь великого государя я считаю первым моим благополучием и едва ли не считала бы её таковым, если бы и в самом деле была богиней. Но верьте мне, что вы говорите с смертною, и с таковою, которая при всем мечтаемом другими своем благополучии довольно несчастна. Я знаю, что привело вас к этому заключению то, что я узнала особу вашу, которую вы полагали весьма скрытою. Знайте, что звезда, которую имеете вы на лице вашем, и перстень ваш предупредили меня о вас, однако не спрашивайте у меня более на это объяснения, оно не состоит в моей воле; может быть, вы сами это узнаете, если не пожалеете трудов. Всё, что могу я вам сказать, содержит то только, что от вас зависит овладеть моей судьбою и что сердце моё вам покорится, когда я властна буду им располагать.
Баламира эти слова привели в великое восхищение. Он снова повергся к ногам Милосветы и повторял клятвы о вечной к ней верности. Но так как всё это составляло лишь одну тёмную для него надежду, он попросил объяснения, каким образом сможет он все узнать и в чём должны состоять его труды. Но Милосвета молчала, и по многим убеждениям он едва получил в ответ: «Следуйте на восток и тогда, когда совершенно утомитесь, получите объяснение, что вам должно делать…»
– Увы! – вскричала она, произнеся эти слова. – Я дорого плачу за мою нескромность!..
Тогда упала она в обморок; густой дым окружил ее, и чрез несколько мгновений не видно стало ни дыма, ни Милосветы.
Король гуннов всем произошедшим был приведен в великий ужас. Происшествие это казалось ему непонятным, кроме того, что он считал себя причиной гибели прекраснейшей особы, которая стала необходимою его сердцу. «Ах проклятое любопытство! – восклицал он неоднократно. – Ты стало причиной того, что я лишаюсь Милосветы».
Но одумавшись, рассуждал, что он ещё сможет ее увидеть, если не пожалеет трудов, и что на этот конец ему следует идти на восток. Он действительно в ту самую минуту пошел в определенную сторону света, беспрестанно размышляя, что значит его перстень? Кем он ему дан? Какое он доставит ему благополучие, когда с получением его в первый же день лишился он особы, тора навеки пленила его душу? А потом, какою должна была быть судьба царицы дулебов? И в чем состоит ее злосчастие, и по какой причине объяснялась она столь тёмными выражениями? И наконец, от кого зависит судьба её, когда она самовластная царица народа?..
Но чем больше он рассуждал, тем непонятнее казалось ему его приключение. Иногда он впадал в отчаяние, что Милосветы не увидит вечно, а иногда ободрял себя, что труды его доставят ее ему в объятия, хотя, по-видимому, в этом участвует сила какого-нибудь волшебника. Так, размышляя, шел он, преодолевая все препятствия.
Через несколько дней зашёл он в ужасную пустыню. Лучи солнца, ударяясь о скалы крутых гор и в преломлении падая на сухой песок, делали воздух в этом месте столь жарким, что дышать им было почти невозможно. Засохшие травы не приносили ничего пригодного в пищу, и вдобавок ко всему, нигде не находилось ни капли воды. Голод и жажда начали одолевать неутомимо шествующего короля гуннов: тщетно старался он приободрить силы свои отдыхом; тело его ослабло. Едва передвигая ноги, добрел он к утесу обнаженной горы, состоящей целиком из чёрного камня. Тут упал он почти без чувств, не ожидая ничего, кроме смерти.
«Вот плод моего любопытства, – рассуждал он, – вот всё благополучие, обещанное мне этим перстнем. Я умру в пустыне и буду добычей хищных тварей».
– Нет, ободрись! – прокричал ему неизвестный голос. Баламир поднял голову, осмотрелся вокруг, но не увидел ничего, кроме окружающей его пустыни.
– Кто ты? – восклицал он неоднократно. Но голос уже не отвечал ему более. – Кто бы ты ни был, – сказал он наконец, – сжалься над смертным, кончающим дни свои от жажды, дай мне хоть каплю воды.
Пустое только эхо повторяло слова его; голос молчал. Баламир приведен был этим в отчаяние.
– О боги, – возопил он, – не довольно ли я несчастлив, что умираю в пустыне от голода и жажды, будучи самодержцем могучего народа? Надо ли еще, чтобы и видения выводили меня из терпения? Могу ли я ободриться, когда не в силах шевельнуть ни одним членом!
Это восклицание его пресечено было громким стуком: гора, у подошвы которой он находился, расселась надвое и, с ужасным шумом раздвинувшись врозь, обнаружила в себе вход в обширную пещеру. С одной стороны её росли плодовитые деревья, а с другой бил вверх источник кристально чистой воды.
Баламир, с начала этого явления приведенный в страх, приободрился и пополз к источнику. Прохладные струи, утолив сжигающую его жажду, доставили ему столько сил, что он встал на ноги, сорвал несколько зрелых смокв и благодаря этому совершенно укрепился. Тогда все прелести царицы дулебской, исчезнувшие перед ожиданием смерти, живо отобразились в его памяти; он вспомнил слова ее, что, когда он совершенно утомится, то получит наставление о том, что ему должно делать для обретения ее сердца.
«Без сомнений, в этой пещере, – думал он, – получу я объяснение странных моих обстоятельств. Невозможно, чтоб она была необитаема. Либо присутствие божества, либо волшебная сила принудила гору отворить мне вход в пещеру, чтоб я вошел в неё и получил наставление».
Сказав это самому себе, он направился внутрь горы.
Шествуя около двух часов по мрачным переходам пещеры, и по большой части ощупью, поскольку редко где падал в неё слабый свет дневной сквозь расщелины в горе, достиг он некого округлого грота, освещаемого неугасающей лампадой. Свет этого таинственного огня был столь ярок, как солнечный свет в ясный полдень, и потому Баламир без труда мог различить имевшиеся внутри предметы. Стены этого подземного здания не имели иных украшений, кроме того, что состояли из разноцветных мраморных плит, и содержали по местам надписи, сделанные неизвестными письменами. Посреди пола стояло возвышение, имевшее девять ступеней, а на верху его лежала мертвая голова, и перед нею сделанная из некоего металла дудочка.
Долго Баламир трудился, пытаясь разобрать надписи; они были ему непонятны. Он осматривал грот, не найдётся ли другого выхода, но не находил ничего, кроме дверей, в которые он вошел. Восклицал он троекратно; но никто ему не отвечал. Не получая ни малейшего объяснения, он напал на мысль засвистать в дудочку, находящуюся близ мертвой головы, и в этом намерении пошел он по ступеням на возвышение с восточной стороны. Но едва лишь он вступил на третью ступень, как увидел стоящего пред собою и неизвестно откуда взявшегося старика. Одежды на нем были черные, с изображением неких неизвестных символов, а в руке своей он держал волшебный жезл.
– Король гуннский! – вскричал он в некотором замешательстве. – Насколько ты счастлив, что подошел взять роковую дудочку с восточной, а не с другой стороны, ибо в прочем ты бы навек погубил царицу дулебскую.
– Я погубил бы?! Чем? – сказал Баламир с удивлением.
– Не жди от меня объяснения, – отвечал старик. – Пойди на восток, разузнавай о славном странноприимце Зелиане. Если он откроет тебе об источнике этого неистощимого богатства, которое он ежедневно непонятным образом расточает, тогда ты, может быть, проникнешь в тайну судьбы твоей, моей и царицы дулебской… Но, ах! я дорого плачу за это наставление, – сказал старик с трепетом и в то же мгновение превратился в каменный истукан, держащий в руках медную стрелу.
Баламир с удивлением взирал на это колдовство; стараясь увериться, подлинно ли старик потерял жизнеспособность: но в нём действительно не было ни малейшего признака жизни; желал оказать ему помощь, но боялся ко всему прикоснуться и вознамерился было идти на восток.
– Возьми медную стрелу! – вскричал голос, уже слышанный им прежде, перед раскрытием горы.
Баламир вздрогнул, однако повиновался и, взяв стрелу из рук истукана, оставил пещеру и прошествовал по направлению на восток. Целый месяц провел он в пути, странствуя сперва по пустыне, а потом по местам обитаемым; но нигде и никто не удовлетворил его расспросам о Зелиане. Напоследок набрёл он на прекрасную долину и устремился к увиденному вдали огромному зданию. Вдруг его схватили несколько вооруженных воинов и стали расспрашивать, куда он шествует.
– Я иду к странноприимцу Зелиану, – отвечал Баламир.
– Ты никогда к нему не достигнешь, – сказали воины, – если не дашь клятвенного обещания никому никогда не сказывать, что ты у него был и что тебе известно его имя.
«До чего же странно, – подумал Баламир. – Человек, расточающий несчетные богатства на странноприимство, не хочет, чтобы люди знали, где он обитает».
Он спрашивал о причинах сего; ему не отвечали, и он согласился дать клятву. Его провели к увиденному им вдали зданию, и вскоре он очутился в чертогах Зелиана.
Его встретили великолепно одетые служители, и так как к тому времени уже смерклось, он был отведен в богато убранную комнату и по омовении ног угощен изобильным ужином и получил постель, каковой не имел и в своем собственном дворце. Любопытство, переполнявшее его, давало ему покоя, и едва начало рассветать, он, совсем одетый, вошел в приемную комнату хозяина. Менее чем в полчаса вся она наполнилась разного состояния людьми; не одни только странствующие ожидали тут выхода Зелиана, но и имеющие в чем-либо нужду.
Хозяин не замедлил появиться. Это был прекрасный человек, около двадцати пяти лет, и одетый в скромное платье. На лице его отражалась глубокое горе, которое не могла загладить его привычка повседневно выслушивать просьбы и удовлетворять им; и Баламир приметил, что у него недостает целой кисти у правой руки, которая была обернута белым платком.