Из всех его посетителей не было ни одного, который не просил бы у него денег, и не было ни одного, кому бы он отказал в просьбе. Два человека беспрестанно приносили на серебряном блюде кучи золота, а Зелиан позволял каждому брать сколько угодно. Мало нашлось взявших меньше тысячи червонных. Один только Баламир остался без подарка, когда все уже вышли.
– Кажется, вы, государь мой, не имеете нужды в деньгах, – сказал ему Зелиан.
– Благодарю богов, – отвечал Баламир. – Но и я не без просьбы, – добавил он.
Зелиан, поняв из взгляда его, что он хочет остаться с ним наедине, выслал вон всех своих служителей.
– Теперь вы можете сказать мне, – продолжал Зелиан, – и будьте уверены, что зависящее от меня вы немедленно получите.
– О государь мой, я, конечно, невозможного не требую, – подхватил Баламир. – Важное для меня обстоятельство принуждает меня осведомиться о причинах, доставляющих вам несчетное богатство, которое вы ежедневно расточаете. Но не подумайте, чтобы меня к сему привлекало корыстолюбие; я далек от желания вещей, мало меня пленяющих. Не воображайте также, чтоб и ваш запрет, коему я обязан клятвою не сказывать, что я у вас был и что мне известно ваше имя, рождало во мне бесплодное любопытство: нет, разрешение чудной судьбы моей и спасение некоторой великой царицы принуждают меня умолять вас об этом.
Все время, когда Баламир говорил, Зелиан смотрел на него с великим вниманием, потом же, как бы придя в восторг, сказал:
– По перстню, который вы на руке имеете, я понял, кто вы. Но не ожидайте, чтобы я мог сразу удовлетворить ваше любопытство: повествованием моим я учиню великое замешательство в ваших намерениях, к достижению которых остались для вас еще немалые затруднения. Итак, знайте, что я не открою вам моей повести, пока вы не принесете мне известия о живущем отсюда в десяти днях пути к востоку некотором сапожнике, который вот уже несколько лет не может продолжать своей работы из-за жестокой рвоты, случающейся с ним всегда, лишь только он возьмётся за свое шило. Тогда вы узнаете о моих случаях, имеющих связь с вашими, также и об источнике моего богатства и об этой, завязанной платком руке моей.
С этими словами Зелиан без всяких околичностей оставил Баламира и удалился в свой уединенный покой.
Король гуннов понял, что ему в этом месте делать больше нечего, почему терпеливо пустился в путь и по истечении десяти дней достиг деревни, где обитал упомянутый сапожник. Ему указали дом. Входя внутрь, он нашел сапожника, готовящегося приняться за свою работу. Прилежание его к своему делу настолько его занимало, что он, взглянув на Баламира, не задал ни одного вопроса, а принялся за башмак, который был ещё не окончен.
Баламир не препятствовал ему в его труде и ожидал, что с ним произойдет дальше.
Сапожник, сев на свой стул, сидел несколько в молчании, как бы рассматривая башмак, и слезы готовы были пролиться из глаз его.
– Ах, Замира, – вскричал он, ковырнув шилом. – Для чего ты настолько мила моему сердцу?.. И ах! Для чего ты…
Больше он не мог выговорить: ужасная тошнота принудила его бежать вон, и не прежде чем через четверть часа вошел он к Баламиру, весь измученный рвотою.
– Простите мою невежливость, – сказал он королю гуннов, – я – несчастнейший человек, питающийся трудами рук моих, и уже пятый год не могу докончить одной пары башмаков. До нескольких раз в день принимаюсь я за мое дело и всегда его бросаю из-за ужасной тошноты, происходящей от воображения о некотором бывшем со мною случае. Занятый этим при начале нынешней моей работы, я видел, что вы вошли, но задумчивость моя воспрепятствовала мне вас спросить, какую вы до меня имеете нужду. Теперь я ожидаю ваших повелений.
Баламир, полагая, что этот злосчастный сапожник, не способный отправлять своего ремесла, умирает с голода, вознамерился одарить его великой цены камнем, ожидая, что такое одолжение убедит его открыть ему свои приключения. Итак, вынув из своего кошелька алмаз, он подал его сапожнику.
– Возьмите этот камень, – сказал он, – вы можете его продать и полученные за него деньги употребить на содержание вашего дома. Если некоторые случаи, приключившие вам столь странную болезнь, мешают вам упражняться в трудах, то это средство облегчит ваши страдания и вы сможете оставить ваше ремесло, а я не потребую от вас иного в благодарность, кроме того, чтоб вы рассказали мне вашу повесть, которая, конечно же, должна иметь в себе нечто чудное.
– О, государь мой, – подхватил сапожник, – я довольно считаю себя обязанным за ваше мне благодеяние. Но что до открытия моих приключений, сего я ни за что в свете сделать не могу. Удержите при себе ваш подарок: я со всею моею скудостью не могу оставить моего ремесла, ибо судьба, мне его предопределяя, составила в том важную тайну, обещающую мне со временем великое счастье, которое я добровольно утратил.
Баламир, изумленный его ответом, не знал, что предпринять; сколько он ни просил его об открытии весьма нужного к своему сведению, сапожник был неумолим.
– Вы делаете бесплодным мое долговременное путешествие, – сказал Баламир в отчаянии, – я прошел множество земель, чтоб отыскать развязку моей участи, и она зависела от вас, но вы отпускаете меня от себя впустую. – После чего рассказал он сапожнику свои приключения, умолчав только о величии своего чина.
Сапожник, казалось, был этим смягчен.
– Я не могу открыть вам ничего прежде, – отвечал он Баламиру, – пока вы не увидитесь с братом моим, живущим отсюда верстах во ста, на самой большой дороге, которая лежит мимо моего дома. Если он расскажет вам о своих приключениях, то и я не скрою от вас ни малейшей подробности. Если вам угодно принять на себя этот труд, то ступайте и спрашивайте людей о сумасшедшем звонаре; вас без труда доведут к нему.
Видя, что ему не осталось ничего, кроме как либо бесплодно возвратиться, либо вновь не щадить ног своих, Баламир решился идти к сумасшедшему.
«Куда уже нейдет, – думал он, продолжая путь свой, – я прошел больше, и, может, то будет последнее уже место, где я разрешу судьбу моего приключения».
Дорога, которою он шествовал, была мало населена; только рассеянные хижины попадались ему поодаль одна от другой. Любовь, чувствуемая им к Милосвете, облегчала ему скуку и затруднения пути, который он преодолел в течение двух дней и прибыл к древнему капищу, имеющему при себе башню с колоколами и в неподалеку двор, довольно обветшалый. В этом-то месте и обитал сумасшедший, которого искал Баламир.
Он сел под деревом близ капища, ожидая увидеть человека, чтобы спросить о звонаре.
Вскоре из ворот двора показался молодой пригожий мужчина и изо всех сил побежал мимо него к башне. По его приближении Баламир спросил, не знает ли он о жилище сумасшедшего, но тот, не отвечая ему ни слова, ушел на башню и начал звонить в колокола. Баламир долго ждал его возвращения и по беспорядочному и необыкновенному его звону догадывался, что он и есть тот самый, кого он ищет. Наконец звонарь появился, но вновь побежал в дом, заливаясь слезами и не отвечая ничего на вопросы Баламира. Тот хотел войти в дом его, но при самом входе сумасшедший вновь встретился с ним и опять помчался на колокольню.
Баламир, видя, что этот несчастный человек совершенно без ума, начал отчаиваться получить от него какое-либо объяснение; однако вознамерился взойти на башню и испытать напоследок, возможно ли будет его довести до разговоров.
Он нашел безумного в его обыкновенном упражнении, то есть звонящего, что и продолжал он до тех пор, пока не утомился. После чего звонарь вскричал троекратно:
– О богиня! О богиня? Ты меня оставила! – и слезы полились из очей его.
Баламир, встав на входе, чтобы его не выпустить, начал расспрашивать, какую он богиню призывает и что значит необыкновенный звон, им производимый.
– А, государь мой! Этой тайны вы никогда от меня не узнаете, – отвечал звонарь.
Больше Баламир не мог от него ничего добиться; звонарь на все его вопросы отвечал только вздохами и просил себя выпустить. Король гуннский, употребив тщетно все средства выведать его тайну, хотел было уже его оставить, как безумный, увидев на правом его виске родинку, вскричал, со странным телодвижением и бросаясь перед ним на колена:
– Ты тот человек, которому определено возвратить утраченное мною счастье!
– Но не ожидай от меня, – сказал Баламир, пользуясь его расположением, – чтоб я это сделал, пока ты подробно не расскажешь мне своих приключений.
– Моих приключений?.. – отвечал звонарь. – О, государь мой, хотя бы я стал и тысячекратно злосчастнее, чем есть теперь; хотя бы мучения, ежедневно мною претерпеваемые, возросли до бесконечности, вы не сможете от меня узнать ничего преждевременно, ибо от этой тайны зависит вся питаемая мною надежда и, открываясь вам, я навечно её утрачу. Однако от вас зависит узнать их однажды. Возьмите на себя труд пройти вниз по течению этого источника: в одном месте найдете вы рыбака, починяющего свои сети, просите его о причине, по которой он через многие годы не может окончить починку своих сетей. Если он вам это откроет… о боги! сколько людей станут благополучными!.. Вы не будете уже иметь труда искать меня: я сам явлюсь упасть к ногам вашим и удовлетворить вашему желанию.
Сказав это, звонарь нашел средство проскочить мимо Баламира и поспешно удалился от него.
Король гуннов, видя необходимость или оставить свое предприятие, или последовать предписанию безумного, не знал, с чего начать. Он сошел с башни, и поскольку уже смеркалось, то вознамерился провести ночь под деревом в роще, окружающей капище. Всю ночь он мучился размышлениями: сначала ему представлялось, что он оставил свое государство из одного только любопытства; это приводило его в раскаяние. Страх присоединялся к тому, что, может быть, любимец его Алавар не в силах будет снести всё трудное бремя правления, или в случае, если пристрастия проскользнут в его душу, он развратится и повергнет подданных его в тысячи бедствий. Вкус царствования также угрожал ему тем, что отведавший его легко может забыть свои обязательства, если потребуется нарушить их для удержания при себе престола. Однако он полагался на