– А, так ты тот самый почтенный дулеб, оказавший мне многие любезности в гостинице! Ты, конечно, недавно видел несравненную свою царицу и меня о ней уведомишь… Боги! – продолжал он еще с многими знаками радости. – Вот и сумасшедший звонарь!.. Ба! А это же несчастный сапожник!.. А вот и ты, и ты, щедрый Зелиан! Я исполнил всё, затребованное вами и теперь, без сомнения, рассчитываю услышать ваши приключения.
В самое то ж время Рогнеда побледнела от страха и вне себя бросилась в объятия своего супруга, а тот с не меньшим ужасом требовал от Доброслава талисмана, носимого им на шее. Один только Доброслав не понимал ничего и настолько заторопился, что вместо талисмана подал своему зятю клубок ниток, какими он чинил свои рыболовные сети.
– Государи мои, – сказал старик, увидя произведенное его присутствием замешательство, – успокойтесь. Я пришел к вам с дружескими намерениями и чтобы исправить приключенные мною несправедливости. Я клянусь великим Чернобогом, что Гипомен и прекрасная Рогнеда не имеют причин больше меня опасаться.
Столь великая клятва успокоила королевича кимбрского и его супругу, но любопытство тем еще более приумножилось. Он не знал, какое участие мог иметь знакомый его дулеб в похождениях Гипомена, и поглядывал на всех в ожидании объяснения, однако ж никто не удовлетворял его желаниям.
– Нет сомнения, – сказал он наконец старику, выйдя из терпения, – что Гипомен и его супруга вам довольно хорошо знакомы. Но поскольку прибытие ваше остановило весьма нужный для меня рассказ его, то с позволения здешнего хозяина пусть он всё же дорасскажет.
– А я ожидал, – подхватил старик, – что для вас любопытнее узнать обстоятельства, касающиеся царицы дулебской.
– Правда, – отвечал Баламир, – я не таю страсти, которую питаю к божественной Милосвете.
– Никому она не известна столько, как мне, – говорил старик. – Однако всё должно иметь свою очередь. Допустим, что Гипомен еще в пещере в образе старика и ожидает от вас известия о Зелиане, тот о сапожнике, тот о звонаре, а этот о рыболове; то не стоит ли вам прежде всех дать отчет звонарю об успехе вашего открытия? Потом он расскажет вам свою повесть, и так по порядку дело дойдет до Гипомена и напоследок до меня. Я предупреждаю вас, что в этом расположении есть некая тайна, имеющая окончиться к общей для всех здесь присутствующих радости.
– Я охотно желаю споспешествовать ей, – сказал Баламир, – но я хотел бы прежде всего узнать о Милосвете.
– Прошу о терпении, государь мой, – подхватил старик, и Баламир не нашел оснований ему противиться.
Присутствующие сели на траве близ хижины Доброслава, и король гуннский рассказал звонарю повесть царевича дулебского точно так, как читатель слышал её прежде.
– Хотя я из этой повести, – начал звонарь, – и не узнал ничего, служащего к исправлению судьбы моей, но поскольку теперь, узнав про приключения Доброслава, я имею свободу рассказать и о моих, то внимайте, вы, человек, имеющий на правом виске родинку. В отплату за то, что вы от меня услышите, вы, конечно, возвратите мне утраченное мною благополучие, ибо возлюбленная моя богиня мне именно это и предвещала… О, если бы я только один раз ее увидел, – продолжал он с тяжким вздохом, – не пожалел бы за то расстаться с жизнью.
– Имейте надежду, – сказал старик.
– Начинайте вашу повесть, – говорил Баламир, и звонарь повиновался.
Приключения сумасшедшего звонаря
– Я не могу вам сказать, кто я и от кого произошел, ибо сам о том ничего не ведаю. Меня нашли в пеленках у ворот того дома, в котором я вырос и в котором вы меня видели. Жрец храма Лады[127] воспитал меня и любил, как своего собственного сына, поскольку своих детей у него не было. Глубокие познания его в восточных мудростях послужили и мне тому, чтобы стать столь же ученым, каков был мой воспитатель. Он бывал в Египте и был посвящен в таинства. Склонность моя к наукам находила всегда новую пищу: жрец упражнялся в них во всё свободное от должности время. Изрядные доходы от богоговейных людей, а особенно от молодых женщин и пожилых вдов, делали его жизни беззаботной. Не проходило и дня, в который бы не притекало к капищу нескольких десятков особ для принесения клятв о вечной верности, или для прошения у всемогущей Лады о воспламенении сердца холодного любовника, или о вспомоществовании умирающей природе в теле, ослабевшем от времени. Жрец, подробно ведающий основы предрассудками людскими принятого закона, человеческие нравы и страсти, умел пользоваться их слабостями. Химия, физика и механика оказывали ему в этом услуги. Он отпускал всех довольными. Храм славился в народе, и карман его возрастал. Жрец этот был не глупее прочих своих собратьев и знал, что боги ничего от людей не требуют, кроме чистого сердца, почему все приносимые Ладе дары препровождал он в свои сундуки.
Я был предопределен им в наследники, получил изрядное наставление быть лицемером и стал бы оным в рассуждении необходимости моих обстоятельств, если бы не ощутил в душе моей непобедимой склонности узнать что бы то ни было о моих родителях. Это желание не давало мне покою и првратило меня в ипохондрика. Сто раз покушался я идти странствовать по свету, неоднократно в затмении моих мыслей простирался пред идолом Лады, прося об удовлетворении мучащих меня желаний, но поскольку эта богиня в свою очередь исправляла другие должности, а моё дело не касалось любви, то и остался я не удовлетворен. По счастью, рассудок мой удержал меня от странствования. Я счел, что без верных доказательств либо невозможно узнать моих родителей, или, я найду таковых, коим угодно лишь будет признать меня за свое чадо. К тому же опасности путешествия полагали преграду моим побуждениям. Я остался на произвол судьбы ожидать снисхождения мне от небес, но задумчивость моя не изменилась.
Тщетно старался жрец, проникший в мою тайну, нравоучениями своими выбить из головы моей отягощавшие её беспокойства. Он представлял мне, сколь безумно беспокоить себя желаниями, когда удовлетворить их нет надежды; что от изрядной жизни не ищут лучшей; что, может быть, родители мои, если я узнаю их, не так ко мне будут горячи, как он; что счастие их не одарило их ни таким изобилием, ни таким промыслом, каким я могу всегда пользоваться в его доме, и что чин жреца Лады представляет ежедневно удовлетворением всем человеческим утехам, как то, продолжал он:
– Не вкушаем ли мы лучших кусков и изящнейших вин на счет великодушной Лады? Не имеем ли верных средств пользоваться прелестями наилучших прибегающих к богине красавиц и тому подобное?
Основания моего воспитателя были истинны, но в душе моей не производили впечатления. Я оставался задумчивым, а он – по-прежнему лицемером, охочим до радостей жизни… до следующего приключения.
Дикий, обитающий в горах народ напал на нашу страну и, по естественному праву опустошая её, не пощадил ни жреца, ни храма богини Лады. Я, спрятавшись под кровлей храма, был свидетелем, как разбили в мелкие части изваяние богини и взяли части его, вылитые из золота, как разграбили дом жреца и с возможнейшим на свете хладнокровием отсекли ему голову. Сердце мое раздиралось от жалости, когда я взирал на злосчастный конец моего воспитателя. Я любил его, несмотря на развращенный нрав его, однако не плакал, ибо страх перед победителями остановил слезы.
Три дни пробыл я в ужасе без пищи и почти без сна; напоследок же осмелился взойти на колокольню. Осматривая на все стороны, не видал я ни диких завоевателей, ни обитателей окрестных мест. Мне прежде всего пришло в голову, что я должен буду умереть с голоду в стране, настолько опустошенной. Это вложило в меня желание позвонить в колокола, определенные, впрочем, только для украшения отправлявшихся годичных торжеств, в ожидании, что, может быть, я созову обитателей страны нашей, если остатки их где-нибудь укрываются. По счастью, дикари не сочли колокола достойными своего бремени, ибо они больше любили золото и серебро, равно как и просвещенные народы, которые также в подобных случаях берут эти металлы во всех местах, какие бы они ни были, священные ли или простолюдинские.
Я начал звонить, но никто не появлялся. До нескольку раз я переставал и опять начинал, пока не наступила ночь. Я приходил в отчаяние и всего вернее ожидал, что голод до начала дня приведет меня к неспособности сойти с колокольни.
Посреди этих печальных мыслей увидел я, что колокольня осветилась неким ярким блистанием. Сперва подумал я, что это произошло от молнии, но так как сияние не переставало, то я собрал остаток моих сил, чтобы встать и узнать причину этого.
Я увидел парящую на воздухе птицу неизъяснимой красоты, и блистание это происходило от ее перьев. Мне известно было, что нет в природе такого животного, почему невозможно мне было напасть на другие мысли, кроме что я вижу божество того храма, в коем нахожусь.
Я пал на колена и возопил:
– О богиня! Спаси несчастного, умирающего с голоду. И если ты – сама всемогущая Лада, то прости смертному, пренебрегавшему до сего часа твоим служением. Я еще не чувствовал любви, но я ли тому причиною, что не было влияния твоего в мою природу?
– Тем ты для меня дороже, – отвечала птица, – я хочу научить тебя любви и сама от тебя научиться. Предайся мне, я учиню тебя счастливым.
– О богиня, – сказал я, – какие условия со смертным? Я предаюсь тебе без изъятия.
Выговорив это, хотел я простереться перед ней на земле, но почувствовал, что нечто невидимое меня подхватило и, подняв на воздух, присоединило к блистающей птице. Я ощущал божественный восторг в моей душе. Птица помчалась со мною с невероятною быстротою, и я считал себя переселяющимся в жилище бессмертных.
Невозможно мне измерить ни расстояния, ни времени, сколько мы неслись по воздуху, но знаю только то, что мы опустились в огромнейшем замке. Тысячи служителей и служительниц в белых одеяниях встретили нас с зажженными благовонными свечами. Весь замок блистал от драгоценностей, составляющих украшения его, и повсюду горевших