С этими словами она взмахнула палочкой, которую держала в руках своих, и в то же мгновение меня подхватил вихрь и принес в жилище, где я был воспитан. Строго ли соблюдал я заповедь, данную мне этой женщиной, которую я должен счесть за волшебницу, о том вам известно, – продолжал Ярослав к Баламиру. – Я не говорил ни с кем ни слова до вашего прибытия. Правду сказать, что я и редко был подвержен этому искушению, ибо после набега дикарей и разорения нашей области, в ней осталось весьма мало жителей. Между тем и малое число их не оставило меня без прозвища: я прозван ими сумасшедшим звонарем. Признаюсь, что я этоимя заслуживал, потому что никто не мог добиться от меня ни слова. Я убегал от всех вопрошающих меня; и поскольку исчезновение возлюбленной моей супруги ежечасно наполняло меня мучением и образ ее всегда чудился мне, то я проводил всё время, бегая на колокольную башню и звоня в колокола, ожидая, что звук их привлечет к ограде моей сияющую птицу. Однако я не получал из всего этого никакой другой отрады, разве что подтвердил мнение людей о моем сумасбродстве.
По отшествии вашем к рыбаку я продолжал по обыкновению свою привычку бегать на башню звонить, воздыхать, проливать слезы, проклинать свой проступок и питаться подаянием добросердечных людей. Наконец увидел я этого почтенного старика, привезшего меня к вам, и этих двоих молодцов. Не знаю, какая волшебная сила отогнала от сердца моего горести и наполнила его надеждой, что несчастья мои прекращаются, когда этот старик повелел мне следовать за собою. Один из числа этих двух молодцов, – говорил Ярослав, – открыл мне, что он мой родной брат. Я не нашел никакого в том заверения, потому что он не мог объяснить мне, по какой причине он называется моим братом и кто наши родители, однако сердце мое движением своим подтвердило слова его.
До сих пор мы с ним еще не говорили, а задавали друг другу одни вопросы, никогда на них не отвечая. Но объятия наши, в которые часто мы друг друга заключаем, свидетельствуют о том, что мы должны быть единоутробными братьями.
Ярослав закончил свою повесть, взглянув на сапожника, и подал ему тем самым знак своего желания узнать про его приключение.
– Я разумею этот безмолвный язык, – отвечал ему сапожник, – ты, любезный брат, ожидаешь от меня рассказа, почему я называю тебя этим приятным именем, но ты из моей повести столь же мало узнаешь о том и останешься в равном, как и я, нетерпении узнать, кто наши родители. Одна причина удерживала меня до сих пор впускаться с тобою в разговоры: как и ты, имел я заповедь никому не рассказывать моих похождений, пока не узнаю я твоих. Теперь я получил свободу.
– И можешь сдержать свое обещание мне, – подхватил Баламир. – По чести, должно быть весьма чудному случаю, мешавшему тебе в пять лет сшить пару башмаков и всё это время вызывающее рвоту.
– Я не советую тебе медлить, – сказал историк, – ибо чем скорее ты расскажешь подробности твоей жизни, тем ближе будешь ты к своему счастью.
Все собрание его к тому побуждало, и брат рыболова начал.
Повесть сапожника
– Мне так же неизвестно о моем происхождении, как и Ярославу. Люди, воспитавшие меня, нашли меня, встав некогда ото сна, лежащего в колыбели незадолго пред тем их умершего сына. Они сочли это за особую милость небес, и поскольку, кроме того, детей у них не было, а лета их не подавали уже надежды к рождению других, то и оказывали они обо мне родительские заботы, назвав меня Доброчестом. Не прежде, чем я повзрослел, узнал я о себе, что я – несчастный подкидыш. Такая суровость моих истинных родителей и любовь посторонних произвела во мне то, что я никогда не жалел о давших мне жизнь, а всю любовь обратил к моим воспитателям. Поскольку моим благодетелем был сапожник, то и меня научил он ремеслу своему; я преуспел в нём столько, что, став постарше, взял весь труд обеспечения дома моего на себя и тем заплатил моим воспитателям. Я прославился искусством моим не только в местечке, где обитал, но и по соседству. Проворство и чистота моей работы доставляли мне достаточный доход; мы в рассуждении нашего состояния, жили в изобилии и наконец я должен был с огорчением оплакать смерть моих названых родителей. Предав тела их земле с пристойной честью, остался я проживать в их доме. Собранное ими и моими трудами имение по воздержанной моей жизни было достаточно, чтобы доставить мне отдых в трудах моих. Я работал уже больше от скуки, а не от необходимости.
Состояние мое являло мне нужду вступить в брак, но не знаю, какая тайная гордость рождалась в моих мыслях, как только доходило до выбора невесты. Мне представлялось, что только дочь какого-нибудь князя способна удовлетворить моим желаниям. Естественно, что я никогда бы не сыскал такого союза; ибо кто бы мог согласиться с моим высоким о себе мнением, хотя неоспоримо и то, что подкидыш может иметь право причитаться в родню и к самым владетельным? Однако я не тужил, что остался одинок; я имел своё любимое времяпрепровождение: полевая охота была с давнего времени моей страстью. Я совершенно стрелял из лука и, между прочим, имел отменное дарование в беге, так что, к удивлению моих сотоварищей, в охоте догонял зайца на бегу.
Однажды, когда я упражнялся в шитье башмаков, ученик мой, вбежав ко мне, закричал, что по двору моему бегает заяц. Я не поверил этому и хотел посмотреть сам, но, выскочив во двор, увидел, что это была правда. Хотя тогда был уже глубокий вечер и надвигалась ночь довольно темная, однако я, надеясь на меткость моей руки, крикнул моему ученику, чтоб он подал мне лук и стрелы. Ученик замешкался, а заяц между тем побежал с двора. Я счел, что скорейший способ достичь его – схватить руками. Я погнался за ним, а заяц как бы нарочно бежал на близком от меня расстоянии, но всегда прибавлял скорость, когда я уже готов был схватить его. Таким образом он меня вывел не только из селения, но и весьма далеко от него. Надо быть охотником, чтоб иметь понятие о той странной склонности, которая побуждает гнаться за зайцем, как только он побежит. Посему нет чуда, что я всю ночь провел в незнакомых местах, преследуя этого зверя. Он умел заманивать меня и напоследок вскочил в обширное дупло некоторого великого дерева. С прыткостью, с которой я стремился за ним, вскочил и я за ним в дупло и поймал его за переднюю ногу.
На этом слове сапожник остановился, испустил тяжкий вздох и возведя взор свой на небо, пришел в некоторую задумчивость. Старик вывел его из неё, сказав:
– Видно, что вы весьма горячий охотник, когда ловля зайца приводит вас в задумчивость.
– В этом должна быть некая тайна, – подхватил Баламир.
– Может быть, – сказал старик с улыбкой.
– Да, – отвечал сапожник, поглядев ему в глаза, – и может быть, почтенный старик лучше всех в состоянии объяснить её…
– Конечно, – продолжал он, обратясь к слушателям, – все мои несчастья произошли от этого часа, и всё, приключившееся со мною может быть сочтено за полную ложь. Но когда никто не сделал возражения Ярославу в рассуждении явления сияющей птицы, то, может быть, не сочтут за странное, что и я, схватив зайца, увидел себя вместо дупла в преогромных палатах, держащего за руку наипрелестнейшую девицу. Всякий согласится променять и оленя, не только зайца на красавицу, почему и я не позаботился о том, куда девался косой, но и не мог понять ни малейшего из случившегося превращения. Я приведен был этим в такое удивление, что не мог выговорить ни слова, ни сохранить вежливости, чтобы, по крайней мере, выпустить руку красавицы, когда уже она уже перестала быть ногою зайца. Девица эта взирала на меня глазами, из которых я сразу понял, что она не досадует за мою неучтивость и что рука ее досталась не противному для нее человеку. Прошли минуты замешательства, но я оставался в неизвестности о судьбе моей, хотя имел смелость поцеловать несколько раз руку, доставшуюся мне по охотничьему праву. Любопытство мое никто не мог разрешить, кроме этой красавицы, в которую я при первом взгляде насмерть влюбился.
– Не удивляйся сему превращению, любезный Доброчест, – сказала мне девица. – Я зовусь Замирой и, как дочь некой волшебницы, имею довольное знание в сверхъестественной науке. Судьба моя определила мне избрать супруга по моей воле, и я во всех странах света не нашла никого достойнее тебя владеть мною. Мне известны гордые твои мысли в рассуждении избрания своей супруги; но если склонности сердца твоего не противятся чистоте моего к тебе пламени, ты ничего не утратишь, став моим мужем.
Я родилась от короля, превосходящего властию своею всех государей известного света. Несчетные богатства, находящиеся в моей власти, достаточны, чтобы подать нам великолепную жизнь на все наши дни, а горячность моя обещает тебе спокойствие и все сладости верного супружества. Впрочем, сын ли ты сапожника, тебя воспитавшего, или имеешь родителей, сидящих на престоле, – для меня равно, и сердце моё не имеет нужды в этом испытании. Скажи, не сделаешь ли ты меня несчастнейшею из всех женщин на свете и не тщетно ли я употребила хитрость, которой заманила тебя в мой замок?
– Ах, прекрасная Замира! – вскричал я, повергшись к ногам ее. – Не задавая таких вопросов, ты могла бы уже прочитать в глазах моих, что я с первого взора обворожен твоими прелестями. Какое счастье может сравниться с обладанием тобою! Владей мною навек, когда тебе и благоприятной судьбе моей угодно возвести меня на верх благоденствия. Счастиье мое превзошло все мои ожидания, хотя душа моя всегда чувствовала этот отличный от других жребий. Я вижу, что не напрасно сердце мое оставалось свободно от любви до сего времени, когда рок мой определял в нем храм божественной Замире. Я ничего не могу противопоставить твоим достоинствам; сапожник не может иметь таковых, но Доброчест ощущает, что он в силах обожать Замиру и любить её настолько, чтобы она никогда не раскаялась в своем выборе.
Таковое приветствие было заключено несколькими пламенными поцелуями, которых мы не считали, ибо губы наши устали прежде, чем мы насытились.