Я приближался уже к берегам Меотиса, как увидел одного путешественника, терпящего нападение от разбойников. Он оборонялся, как лев, против многих. Неравный бой принудил меня поспешать, а шляпа-невидимка подавала надежду, что разбойники принуждены будут оставить свою добычу. Но я не имел никакого оружия, следовательно, мне неловко было вмешиваться между копий и мечей. Это дало мне мысль засыпать злодеям глаза песком, которого на месте сражения довольно было. Я произвел это с таким успехом и с добавлением угроз, сочтенных разбойниками за исшедшие с неба, что они это вменили гневу богов, и как ослепшие, так и здоровые обратились в бегство. Голос мой не меньше удивил и избавленного мною путника, по-видимому, знатного путешественника. Тот остановился неподвижен, когда я снял мою шляпу и предстал глазами его; но я не оставил его в незнании и рассказал ему как о себе, так и о причине моей невидимости. Путешественник принёс мне свою благодарность с таковым отменным родом чистосердечия и благородного духа, что я почувствовал к нему склонность, которая вскоре превратилась в тесную дружбу, ибо мы заключили с ним дальше путешествовать вместе.
– Этот мой друг вам коротко знаком, – продолжал Зелиан к Баламиру, – он зовётся Алаваром и он тот самый ваш любимец, с которым вы росли и учились вместе. От него я узнал о состоянии гуннского государства и обо всех тех щедротах, которые излияло небо к счастию его в вашу особу, как будущего наследника престола. Он подробно описал мне вас, так что я, наконец увидя вас в моем доме, и без перстня, бывшего на руке вашей, легко бы узнал вас. Алавар в разговорах своих, нечувствительно доходя всегда к особе вашей, так меня к вам пристрастил, что я вознамерился побывать в Уннигарде и действительно поехал бы, если бы судьба моя в последствии не разлучила меня с Алаваром, как о том услышите.
Алавар находился в путешествии не по каким иным обстоятельствам, как только для познания света и разнообразных нравов человеческих. Следовательно, он не имел определенного намерения, куда следовал, почему и согласился не разлучаться со мною до тех пор, пока не удастся мне сыскать и освободить сестру мою. Он и без того шествовал в дулебскую страну, ибо странствующему путешественнику имеющиеся там оракул и воды священного Буга подают достаточную причину побывать там, но, узнав об опасности моего предприятия, решил его разделить со мною.
– Сколько ни подает вам выгод, – говорил он, – отменная ваша шляпа в приключении, где приходится рисковать жизнью, но со всем тем советы, око и рука верного друга не могут быть при том излишними.
Такой довод привязанности его ко мне умножил любовь мою к нему. Мы продолжали путь наш, переплыли через Меотис и вступили в страну дулебов.
Проходя по ней, всюду мы слышали похвалы воцарившейся над ними девице, которая, как сказывали дулебы, послана была к ним с неба для восстановления разоренной аварами страны. Киган, государь этого варварского народа, завоевал это царство и истребил род владевших им государей, но сам пропал безвестно и оставил без начальства как собственный, так и побежденный народ. Авары оказывали жесточайшие притеснения дулебам, рассеялись без порядка по стране их и подали тем самым дулебам способ истребить себя совершенно. Но хотя страна это и освободилась от своих притеснителей, но и безначалие произвело не меньшие неустройства. Своеволие сильных и злых людей, споры за царский венец и междоусобицы грозили прекрасной стране этой превращением в пустыню. Но тогда по совету, полученному в оракуле, нашли эту девицу в пустыне, и она в короткое время мудростью своего правления привела в забвение аварское нашествие.
Алавар весьма был внимателен к таковым рассказам, но я помышлял только о поиске пещеры моего пустынника. Однако никто не мог ответить на мои вопросы, никто не ведал ни о пещере, ни о пустыннике, и сами мы, проходя все необитаемые места, не нашли желаемого.
Отчаявшись найти успех в наших поисках, согласился я на желание Алавара осмотреть столицу дулебов. Мы пришли в неё и заняли жилище в уединенном месте города. Алавар, не пропускавший ни в одном городе ни малейшей подробности без замечания и осмотра, отлучился от меня на другой день очень рано, а я прохаживался по городской площади. Между проходящими людьми одно лицо показалось мне весьма знакомым. Я подошел ближе и, невзирая на измененные одежды, узнал в нем моего пустынника. Тот, может быть, заметив меня, но не желая давать о себе знать, поспешно удалялся, однако я побежал вслед за ним и осмелился войти за ним в двери одного дома. Я нашел его одного; и поскольку я, входя, для безопасности надел мою шляпу, то смог удостовериться, что я нашел моего воспитателя, рассмотрев его вблизи.
Я снял мою шляпу и, бросившись пред ним на колени, принёс ему мои извинения за содеянные мною перед ним преступления, в которые ввергло меня любопытство, родившееся в тогда незрелом ещё моем разуме.
Пустынник удивился, увидев меня пред собою так нечаянно появившегося.
– Любезный Зелиан, – сказал он мне, несколько подумав, – я прощаю тебё все, что ты учинил в своих молодых летах, ибо отношу это к необходимым следствиям судьбы твоей. Не думай также, чтоб ты огорчил меня похищением зачарованной Книги Судеб: этому надлежало случиться для начала исправления некой важной, допущенной мною в жизни моей погрешности. Однако я бы не извинил намерения твоего, с каковым искал ты пещеру, в которой я воспитывал тебя. Ты хотел похитить сестру свою, мне все это известно, но поскольку ты не ведал, с каким намерением я сохранял ее от тебя и к чему она предназначена, то, впрочем, родственная твоя к ней любовь и забота о состоянии её этот проступок твой оправдает. Может быть, ты пожелаешь узнать от меня, какое было моё намерение в рассуждении самого тебя? Но я не могу открыть этого до времени, в какое судьба дозволит тебе увидеть твоих родителей. Что же касается сестры твоей, то, принудившие меня разлучить тебя с нею и пресечь все способы к вашему свиданию, были следующие: по некоторым обстоятельствам, о коих ты также со временем узнаешь, я нанёс великий вред этому государству; что исправить, когда я познал моё заблуждение. При рождении сестры твоей открыл я, что судьба предназначает её к благоденствию некоего сильного государства; но поскольку место, в котором я нашел её, не могло доставить ей приличного воспитания, то я взял труд сей на себя и унес её в мою пещеру. Предприимчивый и нескромный нрав твой был мне знаком; проник я также и в, что ты от меня удалишься, к чему ты легко мог бы подвигнуть и сестру свою, а тем самым сделать её несчастною и мои намерения и надежды учинить бесплодными. Однако знай, что несправедливость твоя против меня не осталась без наказания: ты не можешь видеть сестру твою, хотя она и находится в этом городе. Старанием моим возведена она на престол и правит оным столь успешно, что вред, некогда нанесенный мною дулебам, ныне неприметен.
На этом слове Баламир прервал повесть Зелианову: он бросился к нему и заключил его в свои объятия.
– Ах, Зелиан! – вопиял он. – Надежда моя не обманула меня: ты – брат несравненной Милосветы, которой навеки подвластно мое сердце.
Зелиан признался в этом и ответствовал Баламиру в дружеских приветствиях.
Восторг короля гуннского был несколько продолжителен, и старик вынужден был его нарушить и принудить Зелиана к продолжению повести.
– Пустынник поразил меня своими словами. Я повергся пред ним на колена и употребил всевозможные убеждения дабы испросить себе прощения и дозволения видеться с Милосветою. Огорчение моё смягчило его, он сожалел обо мне, однако, не мог отменить того, что единожды уже воспоследовало.
– Намерения твои, – сказал он мне, – клонившиеся к похищению сестры твоей, принудили меня совершить действие, полагающее величайшее препятствие в твоем свидании с нею. Хотя ты можешь её видеть, но это не удержит тебя от разговоров с нею, а как только ты скажешь ей хоть одно слово и она узнает, что ты ей брат, в ту же минуту ты нанесешь ей крайнее несчастье: в ту же минуту она пропадет из глаз твоих, и едва ли ты во всю жизнь свою ее снова увидишь. Теперь рассуждай, пристойно ли тебе желать с нею свидания?
– По крайней мере, посредством моей шляпы я смогу взирать на нее так, что она меня не увидит, – говорил я.
Пустынник старался всеми силами удерживать меня от свидания, а я – убеждать его, так что он напоследок принужден был мне сказать:
– Вижу я, что от определенного судьбою никто убежать не может. Я чувствую, что свидание твое будет бедственно для Милосветы и огорчительно для самого тебя. Но поскольку мне известно, что ты не можешь управлять своими желаниями, то и без меня пройдешь во дворец к ней, то мне должно лишь предохранить Милосвету, чтобы ты не учинил ее навечно несчастною. Еще раз напоминаю тебе: удержись от желания скинуть во дворце твою шляпу, может быть, это сохранит тебя от разговора с нею. Сверх того, возьми этот таинственный перстень, но дай клятву возвратить его мне после свидания твоего, какими бы последствиями оно не окончилось.
Я дал ему в том величайшие клятвы, принял перстень, поблагодарил его и побежал во дворец.
Я нашел сестру мою одну во внутренних ее покоях, и сколь она ни переменилась во время нашей разлуки, ибо красота ее достигла верха совершенства, но я узнал ее. Долго утешался я, взирая на нее и замечая ее упражнения. Она рассматривала некоторые учреждения, относящиеся к благоденствию ее подданных.
– О боги, – сказала она, окончив своё чтение, – я достигла крайней степени блаженства, ибо могу делать благодеяния целому народу. Но это высочайшее утешение добродетельной души не приносит мне совершенного спокойствия. Я всем помогаю, кроме моих любезных, но родители мои, может быть, окружены бедствиями, нищетою и презрением. Я не знаю их, не вижу средств узнать, и они, может быть, не воображают, что дочь их на престоле. Еще в младенчестве своем имела я утешение знать моего брата, но и тот погиб; иначе он не оставил бы меня в неизвестности о своей судьбе. Ах, Зелиан, ты один был вместо всех моих родственников, и только тебя могу я оплакивать!