транников предстанет имеющий на руке тот перстень, который вы носили на руке в дулебском дворце, это будет сигналом к приближению вашего счастья. Этот человек, без сомнения, будет любопытствовать узнать о ваших приключениях, но опасайтесь открыть ему их, пока он не принесет вам известия об одном сапожнике, не способном продолжать своей работы из-за жестоких приступов рвоты, и от чего они случаются. Со временем вы узнаете, где обитает этот сапожник. Сохраните в тайне всё, что я вам сказал; малейшее нарушение этого продлит ваши злоключения. Если же вы поведаете свою повесть человеку, имеющему на руке перстень, вы тем самым создадите помехи в его действиях, направленных в вашу собственную пользу: он не в состоянии уже будет преодолевать все затруднения, к которым, впрочем, его неприметно доведет его собственное любопытство.
Сказав это, он принудил меня выйти. Я оставил пещеру, бросил шарик и последовал туда, куда он покатился, и, когда тот остановился, по наставлению волшебника через прикосновение кошелька воздвиг тот замок, в котором я имел счастье угостить ваше величество. Помня прорицание, полученное мною в дулебском оракуле, я узнал по носимому вами перстню, кто вы, ибо полагал, что такого никто не может иметь, кроме будущего супруга сестры моей и, следовательно, государя гуннов.
В этом замке обитал я несколько лет, беспрестанно оплакивая пропажу моей возлюбленной и расточая неистощимые мои червонцы. До сих пор я еще не имею никакого известия ни об Алциде, ни о Милосвете и не видел ещё благодетельницу мою Зимонию. По вашем уходе к сапожнику, – о жилище которого я вас уведомил, – я продолжал вести мою повседневную жизнь. Вчера же я увидел этого почтенного старика, посетившего мой замок. Я не сомневаюсь, что – он самый тот пустынник, коему я обязан моим воспитанием. Я хотел тогда же в этом удостовериться, но тот на мой вопрос сказал, что мое лицо ему незнакомо. Он обнадежил меня, сказав, что жилище родителей моих ему известно, и уговорил последовать за собою. Всё мне в этом старике кажется чрезвычайным, и я полагаю, что он владеет таинствами высочайших наук, ибо путь до сапожника, расстоянием десятидневной езды, совершили мы пешие часа в два, столь же быстро достигли мы и Ярослава и приплыли сюда уже водою в той чудной лодке, которую вы видели.
Окончив свою повесть, Зелиан сказал.
– Все предвещает мне, что начало к моему благополучию близко… Но, почтенный старик, если вы и незнакомы мне, если не вы воспитывали меня и не вас видел я в стране дулебов, – в чем, однако, не обманывают меня черты лица вашего, – скажите, истинно ли то, что я увижу моих родителей? Несчастья, претерпенные мною, влагают в меня недоверчивость ко всему, что не льстит моей надежде. Мне кажется невозможным уже увидеть любезных особ, давших мне бытие, равно как и эту железную руку исцеленною… Боги! – вскричал он. – Я чувствую в ней жизнь! Неужели…
Он сорвал полотно, в которое была завернута рука его, и увидел, что она получила своё прежнее естественное состояние.
Зелиан не мог уже больше выговорить ни слова от овладевшей им радости. Все собрание было не меньше его удивлено тем, кроме старика, который занимался шепотом неизвестных слов тогда, как прочие поздравляли Зелиана с исцелением от заклятия.
– Супруг Алциды, теперь ты уже не можешь сказать, чтобы Зимония подала тебе пустую надежду, – донёсся к ним голос с небес.
Все взглянули вверх и увидели спускающуюся на облаке к ним женщину в белом одеянии с зодиаком через плечо, держащую в одной руке клетку с тремя белыми птицами, а в другой – горшок, в котором росла цветущая роза.
Явление это произвело приятное движение во всем собрании. Гипомен бросился к ней с распростертыми объятиями и кричал:
– Любезная тетушка!
Зелиан также бежал к ней, не в силах произнести ни одного слова, и только показывал ей свою руку. Ярослав и Доброчест восклицали:
– Вот она, вот та женщина в белом, о ней мы рассказывали!
Баламир и Доброслав оказали ей почтение как волшебнице, а старик упал перед нею на колени.
Птицы, сидевшие в клетке, затрепетали крылышками и стали кричать, а роза наклонила все свои цветы к Доброславу.
– Почтенный хозяин, – сказала Зимония, сойдя с облака к Доброславу. – Я, вознамерившись посетить вас в этот радостный меня день, не нашла для вас лучшего подарка, как эту розу, она сбережена мною с особой заботой. Я хочу, чтобы вы своими руками сорвали с нее все цветы и прикололи их к вашей шляпе.
Доброслав принял от нее горшок с особым почтением и поблагодарил её за посещение, получив при этом надежду, что такое снисхождение от волшебницы позволит ему употребить к ней просьбу об утрате, которая повергла в страдание его сердце.
– Ах, Любостана! – воскликнул он, вдыхая аромат цветка. – Ты была еще прекраснее.
Зимония улыбнулась, взглянув на него, и хотела ему что-то сказать, но положение старика, стоящего еще на коленях, вынудило ее обратиться к нему и избавить его от такого труда.
– Государь мой! – говорила она, посмотрев ему в лицо, как бы желая узнать, не знакомо ли ей оно. – Я не привыкла ни от кого требовать излишних почестей, и вы, как человек мне незнакомый, обяжете меня, если оставите обряды, к коим, может быть, принуждает вас обычай страны вашей. Я нахожусь среди моих друзей, к собранию коих принадлежите и вы, так что позвольте и мне искать вашей приязни.
– О, сколь бы счастлив я был, если б мог приобрести её после… – Он не докончил и встал.
– Что же вы медлите оказать мне удовольствие? – сказала Зимония Доброславу. – Я очень желаю видеть шляпу вашу, украшенную розами.
– Ах, я с великой радостью, – подхватил Доброслав, – когда вам то будет угодно. Но эта замасленная рыбачья шляпа, должен признаться, не лучшее место для столь прекрасных цветов.
Он сорвал цветок и изумился, увидя, что и тот и оставшийся в горшке куст у него на глазах исчезли. Но он едва не лишился чувств, когда в то же мгновение очутился в объятиях своей возлюбленной супруги.
– Ах, Доброслав!
– Ах, Любостана! – воскликнули они оба, прижав друг друга к груди своей, и слезы радости полились из их глаз.
Гипомен и Рогнеда, ибо она была той женщиной, которую Баламир видел происшедшую из пепла, при сожжении старика с мертвою головой, также бросились к ним и присоединили свои объятия к Доброславу; все они не могли говорить от восхищения и произносили только восклицания.
Превращение розы в Любостану повергло Баламира и прочих в удивление: глаза их были устремлены на соединившуюся чету до тех пор, пока Зимония не нарушила безмолвие.
– Доброчест и Ярослав, – сказала она, обратясь к ним, – вы в совершенной целости сохранили мое завещание, и теперь мне должно сдержать моё обещание вам. Я чувствую, что вы теперь ожидаете увидеть супруг ваших; но не согласитесь ли вы потерпеть еще на несколько разлуку с ними, чтоб узнать ваших родителей?
Слова эти приковали внимание всех присутствующих. Доброчест и Ярослав упали пред нею на колени.
– Ах, могущая волшебница! – вскричали они. – Мы заслужили разлуку с нашими супругами из-за наших проступков. Но мы совершенно невиновны в том, что не знаем наших родителей. Ах, если так должно, отсрочьте еще разлуку с нашими жёнами и возвратите нам родителей.
– Прекрасно, – отвечала Зимония, – ты, Зелиан, присоединись к меньшим твоим братьям, и тогда… все вы… Доброслав и Любостана, познайте детей ваших, которых я похитила у вас еще в пеленках, по причине, которую вскоре вам открою.
Невозможно описать пером моим, что произвело познание это в Доброславе, его супруге и их. детях Следует быть свидетелем того или находиться в подобных обстоятельствах, чтоб иметь понятие о восхищении этого обрадованного семейства. Дети бросились к своим родителям, сжимали их колени; отец и мать обнимали их, прижимали к своему сердцу, произносили смятенные восклицания, целовали их; слезы их смешались, и все посторонние проливали их от удовольствия, ибо в таком происшествии торжество природы возбуждает свои чувства в душах всех присутствующих.
– О день совершенной моей радости! – воскликнул Доброслав. – О Зимония, благодетельница моя, дар твой превзошел все мои ожидания! Я надеялся увидеть мою возлюбленную Любостану, но никогда не ожидал услышать сладчайшее название отца от детей моих.
Любостана, со своей стороны, целовала руки своей тетки и наговорила много слов, содержащих более признания, нежели правильности; сердце обрадованной матери управляло языком ее.
Гипомен и его супруга, не знавшие до тех пор своих племянников, обнимали их с нежностью. Все вообще радовались, и все желали знать, какое участие имела Зимония в приключениях Доброслава, как превратилась Любостана из рыбы в розу и что значат белые птички, которых она принесла с собою и которые беспрестанно трепыхались в клетке.
Баламир первый предложил Зимонии рассказать об этом.
– Могущая волшебница, – сказал он, – от вас не может быть скрыто, какая судьба свела нас всех в это место. Следовательно, вы знаете, что Баламир, покорный ваш слуга, замешан в приключениях ваших родственников и что он знает только начало их, например: мне известны неосновательные подозрения короля волшебников; знаю, что Доброслав утратил свою супругу под видом рыбы; знаю, что дети его были похищены; но какие причины принудили вас к такому немилостивому против родителей поступку, им самим не ведомо, равно и то, каким образом попала под ваше покровительство Любостана? Может быть, не скрыты от вас и подробности о судьбе Алциды, Замиры и богини, сочетавшейся с Ярославом, и о прочем? Поэтому несправедливо будет оставить нас далее в безвестности, если только от вас зависит разрешить её.
– С великим удовольствием, – отвечала Зимония, – я расскажу мою повесть, но лишь столько, сколько мне возможно; ибо все подробности в состоянии объяснить лишь один король волшебников, бывший главным и единственным орудием всех наших злоключений. Я ужасаюсь о судьбе его, потому что в этот день надлежало бы и ему предстать здесь, если он действительно раскаялся в своей ошибке. Но прежде, чем я начну свою повесть, – добавила Зимония, – мне следует дать свободу этим птичкам; они привыкли у меня летать на воле, и вы увидите, насколько они ручные.