Что касается моей дочери Замиры, я предстала к ней в виде той же птицы, каковою я показывалась и Осане, и планомерно предуготовила ее влюбиться в Доброчеста, бывшего тогда сапожником. Уже мы выдумали средство, каковым привести его в её замок, как мне пришло на ум заклинание короля волшебников, коему надлежало исполниться прежде окончания заклятия. Чтобы обратить эти последствия в свою пользу, я выдумывала к тому средство, в стаких размышлениях ходила по саду замка Замиры.
Хотя я в своих посещениях хорошо узнала местоположение этого замка, но удивилась, обнаружив в близлежащей горе пещеру, вход в которую был закрыт маленькой дверью. Любопытствуя, вошла я в пещеру и при освещении висящей там лампады усмотрела гробницу с лежащим в ней мертвым телом в царском одеянии. Любопытство мое преумножилось, и даже не узнав, чье бы это было тело, хотела я было прибегнуть к ворожбе, как вдруг увидела приколотую к платью мертвого царя бумагу. Отняв её, я прочла следующее:
«Без сомнения, судьбина приведет сюда Зимонию, да воззрит она на тело погибшего из-за её неосмотрительности царя дулебского. Безрассудное мщение ее супруга повергло его в такое состояние; и хотя он со временем узнал свою ошибку, но не властен уже возвратить несчастному царю жизнь, перешедшую в обломок находящегося в его груди зачарованного копья, ибо в силу клятв, учиненных им при произведении этого мщения, никто не может извлечь этого обломка, кроме твоей средней дочери. Она должна, не чувствуя никакого отвращения к язве мертвого тела, высасывать из неё причину смерти. Впрочем тебе предоставляется распорядиться этим обстоятельством во всеобщую пользу семейства несчастного царя».
Я невероятно обрадовалась, получив эти наставления, и решила через избавление деда Доброчеста учредить тайну, которую Замире надлежало от него скрывать и тем самым подвергнуть искушению его любопытство. После этого, приняв вид зачарованной птицы, сделала я дочери моей завещание, с каковым надлежало ей вступить в брак с Доброчестом. В этом завещании, кроме воздержанности его от любопытства, включено было и то, чтоб Замира для сохранения спокойства своему супружеству никогда не принимала пищи со своим мужем, а питалась бы бальзамом в указанной ей мною пещере из сосуда, изваянного в образ мертвого человеческого трупа. Я подтвердила ей, что всякая другая пища или в случае, если Доброчест проникнет в эту тайну, приключит ей мучительную разлуку с ним. Замира свято соблюдала это, и отломок копья был высосан ею так нечувствительно, что его можно было уже без вреда телу вынуть рукою. Впрочем, Доброчест, как известно, подвергся своей судьбе и утратил свою супругу, которая, во-вторых, получила место в зачарованной башне. Я сделала ему наставление на основании ответа, полученного мною в дулебском оракуле, и хотя Доброчест больше всех претерпел наказание за своё любопытство, но тем самым был избавлен от пристрастия, могущего иногда быть во вред спокойствию, а особенно в супружестве.
– Видишь ли, любезный сын, – говорила Зимония Доброчесту, бросившемуся при этих словах в её объятия, – не всегда должно принимать вещи по виду, под каковым они покажутся с первого взгляда глазам нашим. Рвотное лекарство для твоего любопытства досталось тебе от пустого воображения, ибо тело деда твоего не подверглось до сего часа еще ни малейшему тлению. Равным образом и супруга твоя невинна в приключении гадливости, потому что надлежало исполниться всем подробностям заклятия короля волшебников, без чего ты не смог бы увидеть твоих родителей.
– Ах, дражайшая матушка, – отвечал Доброчест, – я уже исцелился от моей фантазии и люблю Замиру еще более прежнего. Позволь мне сесть на твое облако и отнестись к озачарованной башне, чтобы хотя бы издали увидеть мою любимую супругу.
– Прошу терпения, сын мой, – подхватила Зимония и обратилась к Доброславу, предложившему ей перенести тело отца своего в хижину. – Этого нельзя сделать, – сказала она, – без присутствия короля волшебников, да и кроме того тебе не нужно уже обитать на месте, напоминающем твои несчастья, которые, без сомнения, восприняли уже свое окончание… Когда судьба моей старшей дочери, – продолжала волшебница, – определила ее в супруги Зелиану, то посредством прежней птицы, в которую я время от времени превращалась, я оказала ей помощь – помогла познакомиться с ним и похитить его на пути от дулебского оракула, ибо произвести гром и молнию для волшебницы – самая малость. В рассуждении же договора при бракосочетании употребила я в посредство преселения Алциды в очарованную башню Зелианову нескромность, как не последний порок, в котором ему надлежало исправиться. Но хотя уединенный замок не подавал ему способа употребить свою болтливость и в рассуждении того, что мне надлежало, стараясь о участи Доброслава, привести в безопасное место и последнюю мою дочь, я показалась ему и учинила таковой вопрос, что ему было невозможно вспомнить своего обещания и не сказать мне, что он женат на Алциде. Озерцо, в кое она упала, было видением, и она не утонула, как подумал Зелиан, но попала в надлежащую башню. Я с намерением повелела ему считать свою руку железной, чтобы он не переставал желать ей исцеления, ибо мужчины иногда забывают своих любовниц и лучше могут помнить о безобразии руки своей. А поскольку я ведала, что совершение подвига, предоставленного Баламиру, зависело от возбуждения в нем любопытства сокрытием от него Зелиановой повести, то превращенная рука лучше всего удостоверяла меня в его молчаливости.
– Вы не престаете наказывать меня, любезная матушка, – вскричал Зелиан, поцеловав руку Зимонии, – я хранил мою тайну для исцеления страждущего моего сердца по Алциде, и в награждение за невинное мое страдание должны вы по справедливости пресечь мою с нею разлуку, ибо я чувствую, что это зависит от собственной вашей воли.
– Нет, – отрезала Зимония и продолжала свою повесть. – Наконец, уведомилась я чрез присланного ко мне от известной мне особы духа, что прекращение всех приключенных мною бедствий наступает, но что последует оно не прежде, как по переломлении Доброславом зачарованного копья, и о прочем. Тогда я для скорейшего исполнения сего, приняв невидимость, прибыла на это место.
Я спрятала челнок и нитки, которые Доброслав употреблял в починке своих сетей, и подставила на дороге его к ним зачарованное копьё, чтоб он, зацепясь за оное, пришел в досаду. Ожидание мое имело успех: Доброслав, не найдя челнока, был уже на взводе: я умножила досаду, превратясь в муху и щекотя ему нос; он зацепился за копьие и, став совершенно раздражен, переломил его. Тогда я, превратившись в птицу, учинила ему наставление, которое столь удачно послужило неустрашимому Баламиру и которое внушено мне было от упомянутого духа, которого, как я узнала после, присылал ко мне мой супруг.
Он писал ко мне, признаваясь в своей против меня несправедливости, и обещал самолично предстать в это место, коль скоро Гипомен освободится от своего заклятия. Однако же его нет, и, как я вижу, любовь его ко мне либо совсем остыла, или, может быть, он не истребил в своём сердце подозрения ко мне, внушенного ему Зловураном; ибо в прочем, хотя могла я башню превратить в клетку, но дочери мои останутся хотя не в виде, в каковом в оной обитали, но без короля волшебников останутся они этими птичками.
– Этими птичками! – вскричали вне себя дети Доброслава.
– Ах, жалко, этими птичками! – крикнул Баламир и за ним всё собрание.
А Любостана и Рогнеда готовы были заплакать, как мать и женщина.
– Да, – повторила Зимония, вздохнув, – если бы они единым взором взглянули на отца своего… Боги! – возопила она, пременясь в лице, взглянув на старика, привезшего в лодке детей Доброслава, и не могла докончить слов своих.
Все также обратили на него взоры, но старик исчез, или, лучше сказать, превратился в представительного мужчину, имеющего на главе своей железную корону, по которой все и узнали, что он был королём волшебников.
Еще все были в удивлении и ожидании, как вопль Зелиана, Доброчеста и Ярослава обратил взоры на другую сторону: Алцида, Замира и Осана, взглянув на своего родителя, избавились от заклятиия и очутились в объятиях своих супругов. Баламир увидел трех совершеннейших красавиц, целующих детей Доброслава и стремящихся с объятиями к королю волшебников, его супруге, к Доброславу, Любостане, Гипомену и Рогнеде; он надеялся узнать в них свою возлюбленную Милосвету, и, может быть, влюбился бы в какую-нибудь в каком-то другом пристойном месте.
Наконец всеобщий восторг пресечен был на несколько королем волшебников: тот приносил Зимонии свои извинения в таких чистосердечных выражениях, что супруга его не могла надолго остаться равнодушною. По счастью мужского рода, нежный пол в числе добродетелей своих имеет свойство прощать своим изменникам и гонителям; по крайней мере, Зимония доказала это в тот час, бросившись в объятия своему супругу. Любовь их, искра которой таилась еще в их сердце, воспламенившись, ускорила примирение, а тем и король волшебников получил свободу удовлетворить Баламиру в объяснении тёмных мест, оставшихся неясными в общем их приключении. Судьба Милосветы оставалась еще тайной; и хотя страстный любовник был нетерпелив, но королю гуннов надлежало быть благопристойным и дожидаться, по крайней мере, из посторонних речей сведений, которых жаждало его сердце. Король волшебников приметил это и потому поспешил начать свою повесть.
– Данное мною под видом старика обещание, – сказал он, – следует исполнить, к чему и приступлю я в угождение великодушного Баламира, своей отвагой и трудами исправившего учиненные мною погрешности. Но как приключения Гипомена сообщены с моими, то я избавлю его от труда рассказывать их и предложу вкратце о всем, узнать что нужно, чтоб потом свободно приступить к ожидающим нас торжествам.
«Слуга покорный, – думал Баламир, – если все мое воздаяние будет состоять в куске очарованного пирога или в воззрении на счастье соединенных супругов».
Но соображение это было пресечено через